Madness

Чёрная шёлковая накидка вуалью лежит на плечах, в тёмных глазах черти сальсу отплясывают, а губы алые изгибаются соблазнительно. Томный взгляд с поволокой скользит по рассевшимся в зале альфам, ни на ком не задерживаясь дольше пары секунд, тонкие руки медленно белоснежной кожи груди касаются, иногда будто бы случайно опускаясь ниже. Упругие бёдра двигаются неспешно, в красную кожу затянутые. Прикоснуться бы к ним, в ладонях ладные ягодицы сжать, по коже бледной губами провести, испить, как изысканное вино. Но одно только правило: смотреть можно — трогать нельзя. Мин Юнги — знаменитая танцующая бестия Чикаго. С ума движениями сводит, взором лисьим убивает, голосом хриплым, шепелявым немного, Дьяволу душу отдать заставляет, лишь бы говорить не прекращал. Каждый субботний вечер в дорогом баре на окраине города аншлаг, потому что он выступает. Танцует когда плавно, будто издеваясь над терпением альф, проверяя, надолго ли их выдержки хватит, когда пылко, страстно, резкими, отрывистыми движениями воздух из лёгких себе забирая. Дышит похотью чужой, живёт — одержимостью. Иначе нельзя. С ним не бывает наполовину, или всё, или ничего. Сколько цветов, драгоценностей самых изысканных, дорогих получал, подарков других сколько — с улыбкой мягкой принимает их все и продолжает по дороге к себе стены строить, без ума оставлять уже покорённых и только пришедших. Сквозь стены эти не пробиться, умереть проще будет, но пытаются всё, непонятно на что надеясь. Юнги наблюдает за этим будто бы со стороны, снисходительно ухмыляясь. Говорят, сердца у него нет, что он сплошь из бездушия и жестокости соткан, раз с такой лёгкостью позволяет себе с чувствами других играть. Страха в глазах нет никогда — вызов один да насмешка. — Его хочу. — Господин, одумайтесь! Он уже с ума Монстра свёл с запада, Тигра индийского приручил, ласковой кошкой к нему теперь таскается, подарки всё носит. Китайского Дракона цепями обвил, у своих ног лежать оставив. Вы пропадёте с ним, господин, себя и всего, что добились, потеряете! Чонгук не слушает. Он на длинные пальцы, крепко стойку микрофона обхватывающие, смотрит, стройными ножками любуется, жадно тело худое, с которого накидка спала, взглядом ласкает. Он Юнги в своей постели представляет, только там ему место видит, как касаться этой белой, словно фарворовой, кожи будет, представляет. В глаза ему смотрит и свою гибель в них видит, но не понимает, льнуть продолжает, как мотылёк на огонь, что сгореть может, не думает. Дышать этой бестией хочет, что пахнет вишней дикой и красным вином. Пьянит, дурманит, сил никаких не прилагает, а в сети свои заманивает. Ведьма. Юнги в глазах Чонгука обещание его себе присвоить видит, ухмыляется. Веселье скорое чувствует, очередную победу уже предвкушает, борьбу сложную представляя. Юнги смеётся, и для Чонгука смех его — звон колокольчиков в саду, перезвон ручья чистого. Он уже покорён, бессилен перед ним, очарован. Юнги танцевать заканчивает, довольный к себе в гримёрку идёт, взбудораженный, возбуждённый. Запад, юг и восток уже руками умелыми контролирует, аккуратно альфами могущественными, но такими наивными, управляя. Пришло время Дьявола с севера. Юнги его не упустит. Что ему какой-то Чикаго — он самыми крупными криминальными Домами мира управлять будет. Юнги смеётся счастливо, увидев в гримёрке огромный букет красных роз с маленькой запиской, на которой красивым почерком выведено: "Самому невероятному омеге, что с первого взгляда покорил моё сердце. Чон Чонгук". Игра началась.