В погоне за стражем

Вэй Усянь сидел на камне у небольшой заводи и задумчиво щурился на солнце. Камень был приятно прогрет полуденным солнцем, а в воде плескались рыбы. Но двигаться было лень, рыбачить — тем более. В последнее время все слишком наскучило. Размеренная жизнь в Гусулань могла нравиться кому угодно, но только не ему. Деятельная натура Вэй Усяня требовала больше простора, больше загадок и приключений, больше жизни и веселья, в конце концов. С Лань Чжанем ему никогда не было скучно, но тот постоянно оказывался занят то делами ордена, то проведением занятий у адептов, а то и безумно долгими беседами с дядей. Лань Цижэнь, будто бы в отместку лично Вэй Усяню, приболел именно сейчас и сделался особо циничным и щепетильным в вопросах почтительного отношения к старшему поколению, а именно к себе. Видимо, возомнил, что жить ему осталось недолго и потому трудолюбиво и до изнеможения (не своего, а братьев Лань) напутствовал в том, как следует вести дела в ордене и во всех его владениях. Вэй Усянь видел его пару дней назад и мог бы поклясться, что с таким пышущим здоровьем видом никто в гроб никогда не ляжет, но стариковские капризы следовало уважать и по мере сил — терпеть. Вэй Усянь за пару месяцев усвоил, что в тех делах, в которых он не в состоянии помочь Лань Чжаню по причине своего болтливого и несдержанного характера, лучше бы ему вообще не мешать. Вот он и не мешал: ни с дядей, ни с разбором жалоб, поступающих из соседних селений, что находились за каменной грядой, ни с проблемными посетителями, что повадились бить поклоны перед входом в Гусулань с требованием «одолжить ненадолго Старейшину Илина» якобы потому, что лишь тот смог бы прогнать особо злобного духа или мертвеца. Когда посетители — грязные и изможденные дальней дорогой — явились впервые, Вэй Усянь обалдел и быстренько спрятался в дальних зарослях. А Ханьгуан-цзюнь, гордость Гусу, всего лишь немного нахмурился и заверил, что и сам с учениками прекрасно справится с таким простым делом. Но посетители уперлись: им хотелось лишь Старейшину Илина и никого больше. Объяснять, что желаемого они получить не смогут, пришлось чуть ли ни с неделю. В итоге Лань Чжань, вечно спокойный и непоколебимый, не выдержал-таки, вспылил и велел выставить всех прочь. Посетители отбыли расстроенными, но ничуть не оскорбленными, даже проклятий с их стороны никто не услышал — видать, решили добиваться своего другими способами. И другие способы не заставили себя ждать: все чаще и чаще являлись просители из разных частей страны, уверяющие, будто в их селение пришла такая беда, с которой не справится ни один заклинатель. По крайней мере, тот, что еще ни разу не умирал. Вэй Усянь от расстройства даже навел справки: ни в какой другой орден с подобными прошениями не обращались, никого больше до белого каления просители не доводили. Так что не удивительно, что дядюшка Лань показательно слег и занервничал больше прежнего. — С этим ничего не поделать, — вечером, когда они наконец остались наедине, сказал Лань Чжань. — Слухи, что ты вернулся, расползлись до самых окраин. Вэй Усянь кивнул. — А чем глуше местность, тем суевернее люди, — заключил Лань Чжань. — Хочешь сказать, — развеселился Вэй Усянь, — что я могу быть нужен лишь туповатым невеждам? Такого-то ты обо мне мнения, великолепный и сияющий, словно редкая жемчужина, Ханьгуан-цзюнь? А вдруг посетители на самом деле знают, о чем просят? И сверкающая жемчужина не справится с тем, с чем сможет разобраться мятежник и босяк? Лань Чжань моргнул и резко выдохнул — слишком резко, чтобы это можно было списать лишь на его возмущение. Испугался, что обидел? Или опасается, что он тут же придумает, как тайно сбежать и сделать все по-своему? — Но если твое мнение обо мне столь невысоко, почему ты все еще со мной? — Вэй Усянь хотел лишь немного его подколоть и развеселить, но, кажется, перегнул палку, потому что лицо Лань Чжаня сделалось бледнее обычного, а приоткрывшийся было рот снова захлопнулся. — Ладно, ладно, я лишь пошутил. Если бы ты был обо мне плохого мнения, то не стал бы терпеть все мои выходки. Это одно из ваших правил — не водить знакомство с тем, кто может заболтать тебя до полусмерти или же свести с ума своими необоснованными обвинениями, так ведь? — Нет такого правила, — серьезно возразил Лань Чжань. — Уверен, что теперь есть. Твой дядя на этой неделе непременно прикажет выбить на камне еще с десяток новых нравоучений, и среди них будет что-нибудь про меня. Лань Чжань наконец оттаял, видимо, порадовавшись, что буря из-за его неосторожных слов не разгорелась, а сошла на нет, даже не начавшись. — Не дури, — попросил он, притягивая Вэй Усяня к себе, невесомо касаясь губами его уха. — Это ты просишь наперед, чтобы я никуда не сбежал из Облачных глубин, или про сейчас? Потому что сейчас я намерен очень сильно подурить, — он обнял в ответ и уже воевал с его широким двойным поясом и завязками. — Так что про сейчас ничего обещать не могу. Ты в этих своих одеяниях точно как капустка сегодня — так сразу и не развернешь, не распутаешь, и потому я завожусь даже больше обычного… — Наперед. Никуда не уходи, не предупредив меня, — Лань Чжань не мешал избавлять его от одежды, но и не помогал, все еще думая о чем-то своем, беспокоящем его. — Договорились. Мы сбежим вместе — в отместку твоему дяде! И никому не скажем куда. Правда, романтично? Договорить Вэй Усяню не дали, опрокинув на кровать и погасив огонек в светильнике порывом магической силы. В эту ночь Лань Чжань был особенно внимательным и неутомимым и не успокоился, пока Вэй Усянь не признал вслух, что сбегать теперь ему точно не хочется, да и сил на побег не осталось, прямо совсем никаких…