IX
4 ноября 2019 г., 01:24
- Эсмеральда?.. – тихо позвал Клод, смакуя ее необычное имя, подобно десертному вину.
Он осторожно дотронулся до обнаженного плечика, и девушка сонно заморгала.
- Пора завтракать, красавица, - теплая улыбка играла на тонких губах.
Цыганка непонимающе уставилась на него своими огромными черными очами. Он просит приготовить завтрак?.. Или приходила эта его кухарка, и нужно спускаться к столу?
- К сожалению, повар я тоже не особенно искусный, поэтому без изысков. Зато на десерт у нас – хлеб со специями.
- Хлеб со специями?.. – удивленно повторила девушка, садясь и натягивая на грудь одеяло.
- Сладость. Их делают, кажется, из зачерствевших хлебных крошек, меда и розовый воды, непременно добавляя миндальные орехи и имбирь. Ты любишь сладкое?..
Плясунья неуверенно улыбнулась, а потом звонко рассмеялась – настолько нелепо сказанный столь взволнованным тоном невинный вопрос прозвучал в устах вечно мрачного и погруженного в себя архидьякона Жозасского.
- Ох, дитя, я, очевидно, выгляжу ужасно нелепо… - сокрушенно пробормотал последний. – Я ведь только хотел порадовать тебя…
- Вам удалось, - хихикнула маленькая колдунья, в которой ничто не могло укротить врожденного жизнелюбия.
- Ну хорошо, пусть так, - глядя на нее, Клод тоже невольно заулыбался. – И все-таки…
Он жестом указал на накрытый прямо в комнате столик светлого дерева, где разместились сковорода с яичницей, от которой исходил манящий запах жареного сала, нарезанный толстыми ломтями пшеничный хлеб, кусок желтого масла в изящной пиале, сыр, имбирные пряники…
- А это что? – маленький пальчик ткнул в пузатый глиняный чайник.
- Я неплохо разбираюсь в травах… Смесь листьев смородины и мяты с добавлением высушенных ягод шиповника хорошо тонизирует по утрам.
Фролло отвернулся и отошел к окну, давая ей время одеться.
- Позволь, я помогу тебе умыться, - с этими словами он подхватил кувшин с теплой водой и поливал на руки склонившейся над тазиком девушки.
- Никто никогда не ухаживал за мной так, - тихо заметила она, садясь за стол.
Эта фраза отозвалась в душе священника радостным трепетом и гордостью. Значит, все не зря! Маленькая чаровница все же не осталась совсем уж равнодушной к его стараниям.
Действительно, теперь, когда все уже произошло и отстаивать свою честь дальше было бессмысленно, цыганка несколько смягчилась и даже вполне примирилась с произошедшим. Конечно, жаль, что ее невинность досталась нелюбимому человеку, однако, истинная дочь Двора Чудес, она достаточно видела жизнь и знала, что явление это весьма распространенное. Плясунья уже пару лет как то и дело получала недвусмысленные непристойные предложения местных «кавалеров» и, если бы не покровительство Клопена Труйльфу, давно была бы изнасилована, подобно многим своим подругам детства: быстро, жестоко, на одной из темных улиц. Сегодня, напротив, она чувствовала себя любимой, желанной, нужной. К тому же согревала мысль о том, что она все же сдержала слово и ничем более не обязана своему спасителю и, по совместительству, палачу. Уже завтра можно будет преспокойно вернуться к привычной жизни, не опасаясь преследований, не думая о возвышавшейся на Гревской площади виселице; снова петь и танцевать, собирая толпу вместе с Гренгуаром и прелестной Джали… Теплая улыбка коснулась коралловых уст.
Выросшая среди нищих, воров и проституток, Эсмеральда не считала целомудрие такой уж великой добродетелью, которую необходимо беречь до свадьбы всеми силами: просто до Феба не встречала человека, с кем бы хотелось познать все тайны любви. Потому новое положение не казалось ей чем-то ужасным или непоправимым: строгий монах, вопреки ее ожиданиям, оказался чутким любовником, похоже, и впрямь искренне влюбленным. Его пугающие нападки и угрозы немедленно после заключения соглашения обратились в нежную заботу: точно вынырнувший из черного омута безумия, святой отец вот уже две недели как проявлял почти отеческую опеку по отношению к этой женщине-ребенку, и ее чуткое сердце не могло не уловить перемены. Кроме того, больно раненная гордость, растоптанная красивым капитаном, в предательстве которого малютка уже почти не сомневалась, требовала хоть какого-то корма. И, забытая беспечным Солнцем, она грелась в обжигающих лучах любви другого человека, пытаясь удовлетворить за его счет вдруг заговорившее в ее девичьей душе уязвленное самолюбие.
- А вы?.. – внезапно отвлеклась она от завтрака. – Вы ведь, кажется, и вчера не ужинали?
- Поверь, красавица, вчера мною владел голод совершенно иного рода, - выдохнул мужчина, заставив цыганку вспыхнуть. – Впрочем, пока я готовил тебе завтрак, аппетит действительно разыгрался, поэтому не рассчитывай доесть на обед вчерашнее жаркое.
Эсмеральда утоляла голод, а Фролло наслаждался этой умилительной картиной, пытаясь запомнить каждое движение, каждую черточку ее подвижного лица. Ведь пройдет меньше суток, и она… Он резко оборвал невыносимую мысль. Не стоит портить короткое мгновение счастья этими мрачными рассуждениями. Нужно просто что-то придумать, что-то, что не позволит ей уйти.
И все-таки тревога зародилась в сердце архидьякона. Ему показалось, что он напрасно растрачивает драгоценное время, которое мог бы провести куда как более приятно. С удивлением обнаружив, как пробуждается в нем с новой силой вожделение, Клод подлил в серебряную чашечку окончившей завтрак девушки травяного отвара, а сам, взяв в руки гребень, начал аккуратно расчесывать густые волосы чернее ночи. После вчерашнего мытья сегодня непослушные пряди пушились и топорщились в разные стороны, что, однако, придавало плясунье еще больший шарм.
Отложив в сторону гребень, мужчина восхищенно провел ладонью по лоснящимся локонам, утопил пальцы в их густоте и начал мягко массировать затылок. Цыганка блаженно прикрыла глаза. Теплые руки переместились на шейку, размяв и ее, спустились к плечам… Мышцы, три недели коченевшие в холоде и сырости, размягченные вчерашней ванной, теперь окончательно приходили в норму. Волны блаженства от этих сильных, но бережных прикосновений мурашками растекались по спине.
Видеть, как маленькая чаровница щурится от удовольствия, плавясь под жаром его ладоней, было едва ли не более приятно, чем пережитое Клодом за последнюю ночь. Размяв плечи ослабевшей от этих ласк девушки, мужчина начал осторожно спускать платье.
- Я только хочу одарить таким же вниманием твою спинку, - успокаивающе произнес он, стоило плясунье испуганно прижать к груди маленькие ладошки в попытке удержать мягкую ткань.
Послушная его настойчивым рукам, Эсмеральда с тихим вздохом поднялась. Едва одежда слетела на пол, священник подхватил ее и, точно реликвию, с трепетом уложил на мягкие перины. Усевшись рядом, начал поглаживать шелковистую кожу, согревая и растирая мышцы. Вскоре он почувствовал, как спадает напряжение, как вздыхает она от неизведанных прежде ощущений. Восторженно спускаясь от лопаток к талии и ниже, архидьякон чувствовал, как желанное тело доверчиво отзывается на каждое его прикосновение. С четверть часа он упивался этой властью, опьяненный гладкостью ее кожи и податливостью совершенно расслабившегося тела. Наконец, не выдержав, склонился и запечатлел горячий, чувственный поцелуй на округлом плечике. Не встретив сопротивления, ободренный, мужчина спустился ниже. Его губы обжигали выгнувшуюся спину, тонкую талию; пальцы одаривали нежностью скромную округлость груди, гибкие руки, крутые бедра…
- Красавица, я хочу видеть твое лицо в свете утреннего солнца, когда буду брать тебя, - страстно шепнул он, опаляя жаром маленькое ушко, прикусывая его и играя языком.
Эсмеральда не ответила, что было воспринято им как молчаливое согласие. Быстро перевернув свою покорную добычу на спину, мужчина продолжил расточать непристойные ласки. Когда он решился дотронуться до манящего бугорка, венчающего вход в райский сад его бесконечного наслаждения, плясунья даже не попыталась, как обычно, ускользнуть – очевидно, она начинала привыкать к его действиям. Лишь чуть дрогнули ресницы сомкнутых век, да приоткрылся чудесный ротик, выпуская беззвучный вздох.
Едва почувствовав, что она готова принять его страсть, Клод поспешно поднялся с ложа. Скинув рубаху, он опустился коленями на скомканную ткань и рывком притянул удивленно раскрывшую смеженные очи девушку к краю кровати, раздвигая стройные ножки. Не успев испугаться, цыганка почувствовала, как вошла в нее пульсирующая плоть.
- Колдунья!.. – вырвался из груди Фролло хриплый стон. – Маленькая ведьма!.. Что же ты со мной вытворяешь!?
Увидев, как расширились ее глаза, чуть приоткрылись в беззвучном судорожном вздохе манящие уста в ответ на его вторжение, архидьякон буквально потерял голову от вожделения. Дрожа от нетерпения, с горящим лицом, он едва сумел заставить себя немного подождать и успокоить безумное желание.
- Все мужчины столь безудержны в любви?.. – тихо проговорила Эсмеральда, и губы ее тронула едва заметная, мягкая, чуть насмешливая улыбка.
- Надеюсь, ты не собираешь проверять это опытным путем? – сквозь стиснутые зубы вопросом на вопрос ответил тот; ревнивое пламя полыхнуло в его глазах, заставив с неистовством пригвоздить ее к постели.
Его неукротимая ревность теперь не вызывала в плясунье привычных страха и непонимания. Какое-то новое приятное чувство кольнуло девушку. Этот человек больше не пугал ее. Вполне осознав свою власть над его сердцем и разумом, она знала: стоит проявить немного мягкости, и этот обезумевший хищник в секунду превращался в ручного котенка, готового тереться о ее ноги в ожидании скупой ласки.
Клод тем временем начал двигаться; сначала медленно, затем все быстрее и резче.
- Тебе больно? – с волнением спросил он, останавливаясь, заметив легкую гримаску, появлявшуюся на любимом личике при каждом новом рывке.
- Немного, - прошептала она и смущенно добавила, отворачиваясь: - Слишком… глубоко.
Эти два слова сладко отозвались в сердце мужчины радостной гордостью, однако он постарался взять свое вожделение под контроль. Видеть, как его напряженная плоть полностью скрывается в манящем заповедном саду, было высшим наслаждением, однако опасение вновь причинить возлюбленной боль пересилило его жажду. Священник начал действовать аккуратнее, и маленькая прелестница под ним успокоилась.
- Посмотри на меня, дитя, - попросил мужчина низким от страсти голосом.
Густые черные ресницы затрепетали; огромные глаза распахнулись. Смущенный румянец вспыхнул на щеках под его затуманенным жаждой взором; она вновь попыталась смежить веки.
- Нет-нет, пожалуйста… - вновь взмолился он, удерживая ее взглядом, точно удав – жертву.
Каждый толчок отзывался в ее подвижных чертах; расширившиеся зрачки застыли, прикованные его горящим взором, лишь трепетали длинные ресницы. Нестерпимое желание нарастало с каждой минутой при виде этого прелестного личика, распахнутых глаз… Чуть приоткрытый ротик так и манил завладеть им, что Клод не преминул сделать, поняв, что больше не имеет ни сил, ни желания сдерживать себя.
Приглушенный всхлип вырвался из уст девушки, но жестокий поцелуй тут же заглушил его.
- Прости… Прости меня… - в исступлении шептал мужчина, покрывая неистовыми поцелуями ее лицо, плечи, грудь. – Ты так божественно прекрасна… Я больше не могу терпеть... Я должен… должен познать тебя полностью.
С ожесточением обреченного он еще несколько раз глубоко погрузился в беззащитное перед его притязаниями, открытое женское лоно. Утробный вскрик вырвался из груди архидьякона, когда, крепко сжав обнаженное тело, он достиг самой сути ее естества и замер, орошая его своим семенем. Наслаждение было настолько острым и полным, что казалось почти мучительным. В последний раз содрогнувшись всем телом, священник упал на ее грудь.
Пару минут спустя жертва его глубокой страсти, его порочной любви чуть шевельнулась: ей явно было некомфортно. Точно очнувшись от забытья, Клод поспешно поднялся и бережно уложил девушку в постель, укрыв одеялом. Устроившись рядом, он коснулся большим пальцем еще совсем детской щечки:
- Тебе было неприятно?.. О, не злись на меня, красавица! Обещаю, больше мы не будем любить друг друга так. Но твое манящее тело, такое юное и соблазнительное, раскрывшееся, точно свежий розовый бутон, готовое полностью принять меня, было поистине непреодолимым искушением для несчастного грешника!.. Молю, прости меня! Эсмеральда…
- Вы говорите, что любите меня, но постоянно причиняете боль, - прошептала цыганка, не открывая глаз. – Если это и есть любовь, то я не хочу, чтобы меня любили…
Клод не нашел, что ответить. Эти слова привели его в отчаяние. Ласково обняв ее, он устроил прелестную головку у себя на плече и нежно, точно маленькую девочку, гладил по волосам, пытаясь утешить. О, если бы только прелестная чаровница любила его, как любила своего капитана!.. Тогда бы она видела, что движет им; она бы не боялась каждого его неосторожного движения, не бежала его ласк, не дичилась страсти. Впрочем, все это лишь пустые мечты… Ему нужно действовать вдвое мягче, вдвое осторожнее, ни на миг не забывая, что их любовь – это только его любовь. Следует быть благодарным уже за то, что она сдержала слово и выполнила свою часть уговора… почти выполнила.
- Мне придется покинуть тебя, девушка, - священник огорченно взглянул в окно на давно вставшее солнце. – До вечера дом в твоем полном распоряжении. Я предупредил служанку, что сегодня ее присутствие здесь не требуется: она лишь приготовит еду и уйдет. Я… у меня есть кое-что для тебя, чтобы ты не скучала одна.
Небрежно бросив на стул измятую сорочку и накинув подрясник, Фролло подал ей платье. После он провел девушку в небольшую комнатку с единственным окном, расположенную по соседству со спальней и похожую на кладовку. Полки были завалены материей.
- Все здесь – для тебя, - тихо объяснил Клод, обвив рукой тонкую талию и поднося к губам изящные пальчики. – Ты можешь выбрать все, что понравится: сошьешь себе наряды, платки, постель.
- Не пытайся купить меня! – возмущенно вырвалась из его рук плясунья. – Я все равно не останусь с тобой – ни за что!..
- Я… я лишь хотел сделать тебе приятное. Завтра, когда ты… покинешь меня… можешь забрать эти ткани с собой. О, если бы я только думал, что твою любовь можно купить, я бы ограбил королевскую сокровищницу и бросил к твоим ногам! Увы!.. Это произведет на тебя не больше впечатления, чем все мои мольбы.
Сокрушенный, вышел он из кладовки, оставив Эсмеральду в одиночестве. Его слова польстили цыганке: она поверила, что это вовсе не попытка подкупить и запереть ее здесь. С любопытством начала она рассматривать сваленную в беспорядке материю: тончайший лен, из которого можно изготовить прекрасное белье, хлопок всех возможных цветов для ярких юбок, шерсть, столь незаменимая в зимнюю пору, даже несколько кусков шелка и узорчатой камки, а также целый рулон светло-серого, мягкого кашемира. Нашлось и серебряное шитье, и даже куний и кроличий мех. Он что же, скупил целую лавку?! Столь широкий жест, как бы ни хотелось девушке этого отрицать, произвел на нее неизгладимое впечатление: выросшая в бедности, никогда не имевшая больше трех нарядов в своем сундуке, она почувствовала себя почти королевой, с упоением рассматривая, трогая и прикладывая к телу все это богатство.
…Архидьякон Жозасский, конечно же, не скупил лавку. Он лишь приказал доставить ткани в дом, чтобы любезная его сердцу особа выбрала, что ей по душе – остальное же сговорился вернуть и получить часть суммы назад. Деньги, столь бережно сберегаемые им в течение многих лет для выкупа поместья, сейчас утекали сквозь пальцы, подобно воде. Однако Фролло не испытывал по этому поводу никакого огорчения: напротив, он мечтал хоть как-то отблагодарить любимую женщину, отдавшую ему бесценный дар своей невинности и позволившую познать Рай на земле. Торопливо шагая к собору, священник мечтал, как зайдет на обратном пути в ювелирную лавку и подберет достойные этой королевы Двора Чудес драгоценности.
- Если бы только я не знал отца Клода, почитай, вот уже поболе десяти лет, я бы сказал, что он влюблен, - изумленно заметил пожилой причетник своему молодому коллеге, с которым вот уже полдня они обменивались удивленными взглядами.
Действительно, архидьякон Жозасский, второй викарий епископа, вел себя, мягко говоря, необычно. Всегда хмурый, сосредоточенный, погруженный в себя, сегодня он был рассеян; на губах блуждала мечтательная улыбка. Во время службы прихожане, боявшиеся прежде ненароком встретиться взглядом с бесстрастными, словно бы прожигающими насквозь глазами священника, сегодня с удивлением ловили его умиротворенный, ободряющий, теплый взор. Даже до верного Квазимодо, после неудачного покушения на цыганку не удостаивавшегося никакого внимания к своей персоне, долетели отзвуки хорошего расположения духа Фролло. Объясняясь одним им понятными жестами, его приемный отец выразил удовлетворение и даже похвалу горбуну за утреннюю звонницу. Стена отчужденности, возникшая между ними в последнее время и лишь упрочившаяся после внезапного исчезновения с Соборной площади малютки-танцовщицы, была разрушена. Ласково потрепав по всклокоченной рыжей голове своего несколько обескураженного воспитанника, удивленно, благодарно, но печально глядевшего на него единственным глазом, отец Клод удалился. Через несколько часов после полудня, когда последний покидал Собор Парижской Богоматери, закутываясь на ходу в просторный черный плащ, внимательный взгляд урода провожал его. Замерев над горгульями, словно и сам являлся каменным изваянием, Квазимодо смотрел вслед человеку, которого знал с младенчества, и смутное беспокойство терзало сердце. Горбун чувствовал перемену в своем приемном отце, но не мог выразить, в чем она заключалась; он силился проникнуть в сердце своего господина, однако неповоротливые мысли заточенного в убогое тело несовершенного разума не желали облачаться в слова или образы, ограничиваясь лишь смутными предчувствиями и неясными ощущениями.
