Наиправдивейшие истории, расказанные господином де Курсийоном

      — И ты, Курт? — Де Сарде страдальчески заломил брови.       Весь его вид излучал тоскливую укоризну, и похож он был на какого-нибудь диктатора древности, внезапно обнаружившего у себя в спине с полдюжины кинжалов от своих же ближайших соратников.       — Не делай такой вид, будто ни о чем не подозревал, зелень, — проворчал тот.       — Не то чтобы не подозревал... — вздохнул де Сарде. — Но хоть один из вас мог притвориться, что общается со мной не только из-за приказов!       Его спутники переглядывались — и тут же быстро отводили глаза. И правда, неловко как-то получилось. Надо же им всем было признаться в один день!..       Сиора, попавшая впросак первой, искренне раскаивалась, что в пылу их перебранки о тайнах островитян заявила: «Ты renaigse, но при этом on ol menawi. Никто из doneigad не знал, чего ждать от такого, как ты. Никто не хотел... рисковать, вот я и осталась!»       Афра тоже успела пожалеть, что на очередной комментарий де Сарде о премиях за исследование его жизни огрызнулась: «А ты думал, что я таскаюсь за тобой ради своего удовольствия?» Ничего ведь не стоило промолчать!       Что касается Васко, то он не считал себя виноватым, поскольку признание у него вырвали, можно сказать, силой. Де Сарде так извёл капитана бесконечными предположениями — каждое нелепее предыдущего! — почему же всё-таки его списали на берег, что он просто не видел другого выхода, как купить час-другой благословенной тишины откровенностью: «Кто-то должен был присмотреть за пронырливым эмиссаром, который любит сунуть свой нос в чужие дела... И на чужие склады».       Петрус был единственным, кто сообщил о своих намерениях добровольно. Поняв, к чему всё идёт ещё на стадии многозначительных «я знаю, что вы знаете, что я знаю», святой отец решил сам расставить точки над i, смягчив признание деликатным: «Шпион — это такое грубое слово, дитя моё. Я бы предпочёл назвать себя заинтересованным наблюдателем...»       А Курт... Ну, а что Курт. Ему платили не за откровенность и не за лишнюю инициативу. Он и так пошёл против своих, поведясь на проникновенную речь де Сарде о жертвах возможного переворота и рассказав о планах Монетной Стражи больше, чем собирался.       И вот теперь саморазоблаченные соглядатаи стояли и смотрели на эмиссара. А он смотрел на них.       — Ну, и что мне с вами делать? — Риторический вопрос де Сарде повис в воздухе. — Мои наставники посоветовали бы отправить вас всех восвояси и выразить официальную ноту протеста. Но, пожалуй, я поступлю иначе... Вот что, садитесь. Где-то тут у меня была папка для заметок господина Курсийона...       Приняв из его рук лист — осторожно, будто склянку с ядовитой эссенцией, — Афра настороженно поинтересовалась:       — И что теперь?       — Будем писать отчёты вашему начальству. Точнее, — де Сарде усмехнулся, — писать будете вы. Я буду диктовать.