Ложный солипсизм

– И что же тебе надо от меня? – очередной вопрос выбивает из колеи. Танжиро молчит. Ведь ему даже не стоит говорить. Демон читает его мысли, упиваясь душевными разногласиями и пугающими желаниями. Он наблюдает всю эту картину с самого начала, развлекаясь и играя с этим парнем как с новой очередной игрушкой, которую скоро можно будет выкинуть. Однако, последним пунктом можно было бы пренебречь. Демону бы доставило большее удовольствие от наблюдения того, как бедный парень до конца сломается, подчинится и прогнется под чужой силой, безропотно выполняя жестокие приказы. Как он будет своими же руками убивать бывших товарищей, смотрящих на него в этот момент со страхом и тусклой надеждой в глазах на то, что все ещё может вернуться на круги своя. Незуко же смогла, верно? «Я так больше не могу.» Почти кричат мысли Танжиро, и Мудзан на себе чувствует, как болит его сердце. Ещё хоть одна секунда – и он заплачет. Парень сам не помнит, сколько слез проронил за все время. «Пожалуйста, убей меня.» Кибутсуджи хмыкает, но все равно не поворачивается. – Ты настолько пал, что просишь своего врага убить себя? Камадо закусывать губу без малого до крови, оставляя на ней следы от зубов. Сжимает пальцами ткань почти порванных тёмных штанов, гоняя мелкие складки между пальцами. «Я больше не могу... Честно...» – Будет хорошо, если ты уйдёшь. – Холодные слова падают на сердце нестерпимой болью, постепенно сдавливая и запрещая дышать. «Почему..?» Тишина. «Почему..?» В тишине раздаётся всхлип, и парень сначала пытался заглушить его рукой, но потом от бессилия все же опустил руки, оставляя в покое льющийся наружу плач. – Всё дело в том, что ты слишком юн, – наконец спокойно сказал Кибутсуджи, и голос демона казался ещё тише прежнего, но звучал более угрожающе и серьёзно. – Прожив несколько сотен лет, ты бы ни за что не позволил себе такую слабость, как эти гнилые чувства. Всё нутро Танжиро кричало о возмущении. – Да ты хоть сам когда-н..! – Да. Премерзкие ощущения. Камадо поник. Его распирало слишком много эмоций, чтобы выразить все в одном предложении. – Бьюсь об заклад, что ей тоже было омерзительно водиться с тобой. – Без улыбки прошептал Танжиро, прислушиваясь к непонятному разбушевавшемуся ливню внутри, который бил своими огромными промозглыми каплями по краям сознания, замораживая и усыпляя. – Тот человек был слишком глуп, чтобы понять высоту моих чувств, и поплатился за это свободой, – совершенно бессердечно добавил Мудзан, продолжая понижать свой голос до еле слышимых окончаний, но потом снова выправляя спокойную речь, – я не обязан отчитываться тебе в этом плане. Камадо втянул воздух ртом, потому что нос уже не мог нормально дышать из-за витающего практически везде и забирающегося под одежду запаха напряжения, и граничащий вместе с ним сладковатый, благовонный фимиам, словно от прогоревших тонких палочек в храме, расплывающийся под потолком. Этот запах был крайне необычен для парня: он был схож на оттенки многих чувств, которые появляются, когда человек загнан в угол своего подсознания, напираемый невозможностью что-то изменить или вернуть. Слезы Танжиро высохли, оставляя за собой красные нежные дорожки, ведущие к покрасневшим глазам, ещё не до конца утратившие свой блеск. Вытерев плотным рукавом глаза ещё раз, собирая тёмной тканью снова накатывающую влагу, он с надеждой в голосе спросил: – Есть ли возможность, что ты до сих пор любишь того человека..? Ему никто не ответил. Конечно, размечтался. – С какого момента эта беседа зашла в раздел «Выяснение личных чувств»? Даже не смотря на парня, можно было точно сказать, что его дыхание снова учащается, а слезы коварно подбираются к глазам, обжигая. Заново восстановившаяся тишина принуждала безропотно напрячься, ища единственную защиту в своих мыслях, но и те казались уже не таким надёжным пристанищем. Всё было просто ужасно, если бы до ушей Танжиро не дошёл этот слабый, завернувшийся в шорох многослойных одежд хлип, продержавшийся буквально долю секунды, но всё же сумевший оставить почти ножевое ранение внутри. Замерев на пару мгновений, парень подумал, что этот звук повторится, но его ожидания были ложные, потому что ни через пять, ни через тридцать секунд не прозвучало хоть малейшего намёка на нарушение трепетной тишины, разбавляемой лишь мерным шелестом тонких страниц, лежащих под расписывающей их кистью. – Это... – Хотел выяснить парень, но его требовательно оборвали, почти засыпая в уши грубый и неистовый тембр, вынести который просто невозможно. – Убирайся. Камадо вздрагивает, но не двигается, лишь сильнее подаваясь вперёд, кладя свои надежды на несуществующие предостережения и принципы. – Нет. Он впервые смог сказать что-то твёрдо, сумев противостоять невозможному. Танжиро стоит на самом краю обрыва, смотря вниз, туда, где неживые лепестки пламени плещутся словно в горной реке, гонимой сильным потоком сверху и сбивающим на своём пути стоящие несколько сотен лет камни. Искры так и летят из этой ямы, почти доставая до лица, чиркая по рукам и ногам. С ног до головы покрытые обуглившейся кровью велиары лежат на камнях, протягивая к парню свои руки, словно призывая к падению, которое и так уже считается неизбежным. – Нет. – Ещё раз, словно для правки повторяет Камадо, пока между рёбрами жгёт и постепенно загорается. Раздаётся рык, и понятно, что Кибутсуджи потерял терпение. Он намеревается повернуться и собственными руками удушить парня, но вовремя одергивает себя из-за двух причин. Первая, это то, что фигура парня резко срывается вперёд, прямо к нему, возникая перед взором; вторая – собственный блеск глаз, не желающий уходить под гнетом других чувств и многовековой выдержки. Тело Камадо опускается прямо на стол, а его внимательные глаза сразу же цепляются за лицо и находят в том отличающиеся от обычного черты. Злые, или же вернее сказать раздраженные глаза совсем чуть-чуть покраснели, но и это было едва заметно в полумраке комнаты. «Я сказал тебе уходить. Что непонятного было в моих словах?» Гремит в голове, и Танжиро сжимается. Не от неприятной, ноющей боли, разносящейся с каждой буквой, а от того, что его ещё недавно смелые ноги, так рьяно несущие парня вперёд, отнимаются, словно отяжелевшие на несколько сотен килограммов. С этим странным и не менее пугающим онемением приходит обратная всем ощущениям лёгкость в мыслях, питаемая невесть откуда взявшейся смелость. Камадо смотрит прямо в его глаза, заглядывая куда дальше кровавой радужки, пристально разглядывая каждый капилляр, и тишина, ставшая покровом для этого неестественного действа никак не давила на сознание. Парень подходит ещё ближе к этой пропасти, хотя, казалось, куда ещё ближе? Разворачиваясь спиной к этому пеклу, он складывает бледные руки на груди, словно тренируя вечную для всех позу, и в последний раз глядит на уже померкшую природу вокруг. Он успокоился, теперь почему-то пребывая в приподнятом настроении. Говорят, что ты начинаешь улыбаться в такой ситуации тогда, когда уверен, что победишь, или тогда, когда ты сошёл с ума. Танжиро был слишком слаб для первого. Руки Камадо ложатся на широкие плечи, и парню кажется, что в него вселился другой человек. Только недавно тёплые пальцы остыли, царапая шею Мудзана холодом. Тот лишь прямо глядит на него, все так же не двигаясь и даже не шевеля головой, лишь отложив длинную кисть в сторону. В воздухе парит какая-то искра, постепенно оседающая на макушке и втирающаяся через кожу прямо в мозг. Двинув голову в бок, Камадо провел большими пальцами по так явно выпирающей сквозь кожу вене, которая под его касаниями еле спряталась, словно пытаясь избежать прикосновения. Танжиро, нет, остановись. Кожа Кибутсуджи совсем рядом с собой ощущает усталый выдох парня, вызванный неизвестностью. – Зачем? – он задаёт совершенно один вопрос, на который все время хотел узнать ответ. У всего же есть свои причины и сопутствующие знаки на действия, верно? Губы Камадо были бы в нескольких сантиметрах от лица демона, но это расстояние слишком большое, чтобы описать данный момент. Кибутсуджи бы сказал, что их мысли сейчас конгениальны, ведь у обоих в голове ходило лишь одно: победить. Руки, до этого лежащие на шее первого демона теперь решительно залезают в угольные волосы. Камадо сплетает пальцы с неуложенными прядями и тянет вниз: не сильно, но достаточно, чтобы позлить их владельца. Капля невинного садизма расплывается во взгляде, и парень плывёт. Танжиро, остановись! Он правда сошёл с ума. Ладони на этот раз неприятно сжимают волосы в себе, притягивая ближе к Камадо. Губы, еле приоткрытые соединяются со сжатыми в тонкую полоску, но неторопливо раскрываемые под гнетом языка. Если сказать, что парню не было больно в этот момент, то это будет жестокая ложь. А что именно гложило его в этот момент – он и сам не в силах ответить на это. Он прижимает демона ещё ближе к себе, проникая в его рот ещё глубже, понимая, что играет со смертью. На затылок опускаются сильные пальцы, и Камадо вздрагивает, ощущая, как те лишь ещё сильнее углубляют этот наполненный душевными страданиями поцелуй. Этот жест буквально выбивает искры, и у парня плавится последняя печать, сдерживающая его, капая раскаленным воском по нервам. Язык неосторожно проходится по острым зубам Мудзана, как бы невзначай порезавшись, наполняя рты железным вкусом. Напор со стороны Кибутсуджи лишь растёт, и тот двигается вперёд, загоняя парня в угол. Кажется, его мечты о победе кажутся уже не такими фундаментальными. В растерянности Танжиро жмёт руки к поверхности стола, не замечая под ними упавшей на пол чернильницы, теперь активно делившейся чернилами с тонким полом. Но этого, кажется, вообще не замечают. Первый демон скалится, наблюдая за нарастающей паникой в глазах новообращенного, которая расцветает в них все сильнее, затмевая собой все прежние эмоции, потянувшие на это. – Потому что один человек не знал меры. – Размеренно отвечает он, словно только что услышал вопрос. – Всё равно не понимаю... – растерянно шепчет парень, понимая, что все его мечты рушатся, как высохший песчаный домик, но все равно тянется к плотно запахнутому вороту одежд, требовательно потянув за него. – Всё-то ты понимаешь, Камадо Танжиро.

***

Он чувствует, что тает. Все его года жизни и воспоминания текут, соединяясь в одну огромную лужу и смешиваясь между собой. Кибутсуджи спускается ниже, кусая с такой силой, что со стороны кажется, будто бы он пользуясь одним ртом хочет выпустить ему все внутренности. Возможно, всё так и было. Они все там же, на этом маленьком, неудобном прямом столе, и лишь раскиданные вокруг тел так старательно заполняемые бумаги свидетельствуют о прошлом деле. А Танжиро всё летит в эту пропасть. Ещё один такой укус, и парень вскрикивает, потому что слишком острые зубы проходят под кожу на боку, под сердцем, смыкаясь там, где все это время так усердно болело и пекло. Лежавшая под ним почти порванная форма истребителя медленно пропитывалась кровью, мерно стекающей по одной капле. – Х-хватит... – голос не хочет спокойно звучать, поэтому просто срывается под очередным укусом. Его руки ложатся на сильные плечи, сжимая те пальцами, словно считая, что может как-то повлиять на дальнейшие действия. – Хватит дырявить меня-я..! – быстро шепчет парень, но его всё равно не слушают, лишь усмехаясь. Лежащего парня притягивают за лодыжки ещё ближе, что теперь то упирается бёдрами прямо в Мудзана, и поза заставляет Танжиро закрыть лицо сгибом локтя, пытаясь скрыть танцующий на щеках пожар. На нем нет лишь верхней части формы, но такое чувство, что он уже голый под этим пристальным взглядом, пронизывающим почти насквозь. Он испуганно хрипит, когда и ткань штанов жалобно трещит, расходясь в стороны. Имея попытку свести ноги, он всё же проваливается, потому что те хватают под колени, ещё сильнее разводя. Спина Танжиро касается пылающей реки, которая поглощает за собой всего парня. Но это пламя почему-то не наносит вред парню, а лишь выжигает всё хорошее.

***

– Камадо, избавь меня от наблюдения этого, – произносит Мудзан, когда видит и в мыслях читает то, что он начинает молиться, – ты же знаешь, что это никак не изменит ситуацию. Тот лишь удивлённо вскидывает брови, а потом поняв, в чем ошибся, смущённо отвернул лицо в сторону, с поддельным интересом разглядывая потрепанный корешок какой-то книги. А ведь именно это он хотел в этот момент: ему было безумно плохо от осознания того факта, что буквально лёг под единственного и самого дикого своего врага, к тому и же по глупости начав испытывать к нему что-то кроме ненависти, которая изначально должна быть. – Те люди давно мертвы и ничего не могут сделать с твоим будущим. Просто забудь о них и продолжай жить, как хочешь.

***

Длинные ногти Танжиро царапают продолговатые горизонтальные полосы на поверхности деревянного стола, выбивая щепки и окончательно портя тот, когда Мудзан сильнее охватывает бедра, и под его пальцами расцветают все новые и новые синяки, теперь почти полностью покрывая кожу, доставляя к любым прикосновениям до неё зудящую боль. Крошки дерева больно впиваются в ладони, когда Кибутсуджи дёргает парня ещё ближе к себе, входя в парня с одного толчка. Тот прерывисто скулит, содрогаясь телом, пока из глаз сыплются искры, разожженные этим безумием. Танжиро больно, и он даже не отрицает этого. Нити пыток медленно поднимаются вверх, сплетая ноги и руки, проходясь по каждому пальцу, оставляя за собой следы – как физические, так и душевные. Руки Мудзана – кажущиеся такими большими и широкими – обхватывают парня за еле видную талию, скрытую плотными мышцами, и сильнее насаживают на член. Танжиро мычит сквозь сжатые зубы, пытаясь вымолвить хоть слово, но у него не выходит. Вместо этого он с трудом выгибается, перемещая опору рук на край стола за собой, немного привставая над поверхностью, и пытаясь удержаться в таком положении, незаметно сам для себя сжимает ноги вокруг первого демона. Но то ли из-за дрожи в конечностях, то ли из-за того, что поясница демона слишком огромная, он не может даже сомкнуть пятки, в растерянности ударяя ими несколько раз по чужой спине. Поменяв свое положение, а тем самым угол проникновения – Камадо от неожиданности слишком громко простонал, когда орган демона попал по неизвестным нервам внутри. – М-можешь подождать? – старался говорить парень спокойным голосом, потому что дыхание его в конец сбилось, не давая спокойно соображать из-за слишком горячего воздуха. На эти слова, а вернее более похожую на мольбу просьбу Кибутсуджи проигнорировал, уже своим молчанием вынося окончательный ответ. Спустя какое-то время конечности Камадо решили отойти от этого трудного процесса, отнимаясь и отказываясь нормально работать, рассыпая по венам неконтролируемую дрожь. Ещё один тихий стон, контаминированный с отстранёнными высказываниями в адрес демона, и парень начинает практически гореть изнутри, потому что этот утомительный процесс постепенно начинает приносить удовольствие, концентрация которого пугает невинную душу. Низ живота терся о ткань верхней одежды Кибутсуджи, которую он даже не удосужился снять до конца, теперь нервируя и так нежную кожу. Ноги, удерживаемые теперь под колени, были подняты слишком высоко, почти вынуждая менять позу, с каждым толчком сгибаясь всё сильнее и сильнее. На лице Мудзана спокойствие, хотя это лишь от силы можно так назвать: не уложенные волосы ещё сильнее растрепались, а в глазах стояла фаза бескомпромиссного азарта и неугасимого пыла. Рот, обнажая длинные клыки, был приоткрыт, словно демонстрируя часть белых крепких зубов, чуть запачканных в чужой крови по краям. В маленькое открытое окно, находящееся под потолком видно луну, светящуюся холодным серебром, но боясь кидать свои слабые лучи в комнату, оставляя лишь лёгкий блеск на телах и предметах. Морозный воздух нагло залетает внутрь, проходясь по всклоченным волосам и выступившим каплям пота, собравшимся за загривком. Серьёзный рык печатает уши, и ладони, охватывающие тело сжимается ещё сильнее, доставляя ощутимый дискомфорт. «Помедленнее...» Летит на грани мыслей Танжиро, и Кибутсуджи ловит эту просьбу, замедляясь совсем чуть-чуть, но как будто компенсируя утерянный темп начинает проникать ещё глубже, и уже на пределе своих возможностей. Мокрые ресницы слипаются и попадают в глаза, заставляя моргать чаще. В душе парня полная суматоха и бардак, и он не сможет навести порядок там ещё долго. Он просто горит в этой адской пучине, пока сам дьявол сжимает его сердце в своих когтистых лапах, передумав о дарованном ранее милосердии. Танжиро напрягается, открывая рот, пытаясь вдохнуть хоть немного прохладного воздуха, пока другой застревает куском несплавленной стали внутри. Накал, почти сгоревший, пока ещё теплится в животе и ребрах, постепенно спускаясь вниз, задевая своими липкими конечностями другие органы. Вся масса скапливается чуть ниже пупка, путая мысли, предзнаменовая выйти. Камадо жмурится и ещё раз стонет, во второй раз громко и чётко, пока его грудь и в первые мгновения действа начинают покрывать больными укусами. Отреагировав на это уже слишком мутным и слабым восприятием происходящего, парень лишь зарывает в волосы Мудзана одну руку, словно пытаясь удержаться за неё. «Не надо...» Но кто бы стал его слушать. Через несколько секунд первый демон гулко стонет, и от этого звука внутри Танжиро все ещё сильнее скручивается. Спустя мгновение он сильнее напрягается, не специально сжимаясь, и несколько прозрачное семя попадает на его живот. Тяжёлое дыхание сбивает с мысли, а ещё пока что двигающийся Мудзан заставляет ещё раз напрячься. Но и последний дальше кончает, и нижняя часть тела наполняется теплом, которое постепенно вытекает оттуда. Кибутсуджи выходит из парня, окидывая беглым взглядом стоящую перед ним картину, словно за все это время не смог насладиться блестящими глазами Танжиро и повлажневшей чёлкой, раскидавшей свои волоски по лицу и залезая в нос. Глаза первого встречаются с глазами Камадо, и у того прямо на радужке плещется стойкая греховная истома, словно душа преданного монаха, наконец-то познавшего блудную жизнь. Внимательный острый зрачок сужается, скорее всего из-за только что придуманной подстрекательной шутки. – Всё-таки придётся купить новый стол, – тихо изрекают покрасневшие губы, пока по ним проходится изящный язык, собирая лишнюю влагу, – из-за кое-кого.

***

Танжиро просыпается. Лицо его бледно и лишено каких-либо других, даже слабых намёков, эмоций. Только безразличие, сухость и сияющая в глазах безнадежность. Он сидит так – замерев в сидячем положении на не совсем толстом, но мягком футоне – некоторое время, но потом в его голове что-то щёлкает, и, жалобно пискнув, дёргается вниз маленький рычажок, выпуская наружу искры. Руки – холодные и сухие – до этого спокойно лежащие на спальном месте, взлетают наверх, со всех силы сжимая волосы на такой многострадальной голове, почти вырывая те с корнем, вызывая жуткую колющую боль, которая ни капли не отравляет от раздутого внутри беспокойства, а наоборот – ещё сильнее заправляет его. Что я сделал. Горькие слова высекаю по тонкой ткани души. Каким бы эвдемонистом не был Танжиро (по крайней мере раньше, если так можно считать), то сейчас он понял, что все, вроде казавшиеся устойчивыми, планы, рухнули, оставив за собой панические руины. Парень вздыхает и снова впадает в прострацию, не думая уже ни о чём, лениво наблюдая за вставшей в проёме фигурой. Он... Проиграл?