Ложный солипсизм

Душа беснуется, и вдруг – Искра отчаяния, друг, Печально затаилась. Если ты дал бы мне хоть каплю, бы вдруг Она не до конца бы обносилась.

Двери особняка тихо скрипят, когда Танжиро заходит. Боязливо оглядевшись по сторонам, внимательно обводит взглядом все детали внутреннего двора, ни капли не изменившегося с его ухода, и проходит дальше, однако взор парню перекрывает чёрная тень, в мгновение промелькнувшая перед глазами. Подняв голову, он столкнулся с глазами Мудзана, которые отражали явно не счастливые или добрые эмоции из-за его прихода. До конца решившись, Камадо сразу бросил в демона вопросом, проплывшим по ветру громкой строкой, но которой так и не суждено было закончиться: – Вы знаете что-то о..! Гневный альт ударил в уши, и какая-то пугающая атмосфера опустилась на плечи, тяжелея с каждой секундой, превращая из только недавно устойчиво стоящих на земле ног бесконтрольные конечности, тут же подогнувшиеся и упавшие в мокрый снег. – Да. Нет, Мудзан не сдался, вы что. Он просто не находил больше причин скрывать что-либо от парня, ведь все равно тот находится под постоянным контролем, да и ослушаться новообращенный не сможет, если приложить минимальное количество усилий. Пускай узнает всё, если так хочет. В его голове все равно скопилась почти вся утерянная память, и только подай нужный в проявлении толчок – и он сразу все вспомнит.

***

Танжиро все ещё сидел на коленях и вслушивался в звенящую тишину, наступившую вокруг, однако ему казалось, что сердце, которое в этот момент билось так отчаянно и дико, словно пыталось собой пробить тюрьму из рёбер, которые сдерживали его. Бешеный стук казался громче собственных мыслей, то и дело прерываемых и не могущих сконцентрироваться из-за жара, нарастающего в области висок и груди. Тяжелый ком рос внутри, цепляясь за органы и оттягивая вниз, по чувствам словно ранивший все нутро, создавая совершенно непосильный груз. Зажмурив глаза, парень не мог определиться, от чего ему хуже больше: от смака пожирающе-винящих эмоций или же от дьявольской обстановки со словно ставшим стальным воздухом, никак не хотевшим проходить в лёгкие. Глаза защипало. Парень чувствовал, как взор закрывает тёплая пелена из постепенно накатывающих слез. В самом далёком углу сознания блеснул предательский кинжал, отравленный невыводимым ядом. Его состав путал мысли, заставляя неметь от самого вида отравы. Это был чистейший, самый что ни на есть страх, противоположность всем его чувствам, так неистово горевших внутри – но почему-то лишь подкрепляющий их – реверс. Танжиро казалось, что ещё секунда – и его голова разлетится на мелкие кусочки, не выдержав такого давления изнутри. Пересилив себя, парень с трудом поднял голову вверх.

Страшно.

Этого демона просто трясло от страха. Даже его запах поменялся, и теперь вместе с этим отвратным смрадом в нос била жуткая горечь, словно оседающая на языке. «Я ничего не могу сказать!» Лишь лепетал он.

Танжиро словно ударили булавой по голове, размозжив мозг. Если сказать, что сейчас Танжиро мучался – ничего не сказать. Он просто пылал в агонии, все сильнее и сильнее пожираемый собственными страданиями с каждой потраченной зазря секундой. Ему хотелось выколоть себе глаза, хотя те и так, казалось, скоро сами по себе вытекут из глазниц; он с большой охотой разодрал бы себе лицо, впуская в упругую кожу острые когти, чувствуя на своих руках тёплую жидкость, только ею и согревая конечности, мучительно онемевшие; он с радостью бы свернул себе голову, или срезал ту с плеч найденным клинком, кажущимся таким острым и наверняка разрезавший плоть и кости безо всяких сомнений. Злобная фигура Мудзана все ещё возвышалась над ним, будто отчитывая. Каменные ноги еле разогнулись и Камадо с горем пополам смог подняться. Словно забыв стоящего перед собой демона, парень направил взгляд в другую точку, расфокусированно смотря куда-то выше его плеч. Мыслей в голове было так много, что Танжиро не мог все направить в нужное русло и наконец-то вникнуть в них. Он знал, что поймал те самые воспоминания, тревожно искомые такое огромное количество времени. Сейчас его взгляд был прикован к чёрной птице, которая словно неживая сидела на хрупкой ветке изящным чучелом, отражая в своих глазах-стекляшках его собственную фигуру, казавшуюся маленьким цветным пятнышком. Частички угольных перьев разгонял воздух, помогая разогнуть раньше не кажущиеся такие огромные крылья. Иссиний пух блеснул серебром на луне, и раздалось громкое карканье, периодичное и словно записанное на пластинке, так хорошо западающее в голову своей ясностью. «Кар - кар - кар» Ещё раз. И ещё. Танжиро почти успокоился, слушая эту непонятную взволнованную птичью речь, однако под висками, оглушительно для него самого же что-то щёлкнуло.

«Кар - кар - кар, Танжиро Камадо, задание! »

***

Кибутсуджи выдохнул, уверяясь, что его доводы оказались абсолютной правдой. В который уже раз насчёт этого парня. Он смотрел на то, как Камадо валится на землю, со всей силы обхватывая голову руками, словно пытаясь раздавить ту, и по творящимуся в ней беспорядку это и понятно. Всё с самого начала до самого конца осознания. От кровавых трупов родных до глупого обещания быть взятым в ученики столпом. Все до одного. Мудзан отошёл в сторону, потому что в эту же секунду в его стороне разразился всплеск. Неровная, изогнутая, будто в вольно танце дикая волна пронеслась мимо демона. Заглянув в лицо охотника, первый демон ухмыльнулся. Чистейший и честнейший в своём роде гнев, искажающий лицо диким оскалом и взглядом, который мог порезать кого угодно. Однако глаза парня блестели, и он не мог до конца сконцентрироваться, все время хватаясь за правую часть груди, где где-то сверху бедное сердце обливалось кровью и выло. «Из-за чего же, Танжиро, ты сейчас так плачешь?» Голос резал душу, замедляя шаги парня ещё сильнее, хотя казалось – куда ещё хуже? «Ах да, это же те чувства, которые ты сейчас пытаешься так сильно отрицать?» Танжиро остановился. Кто-то протяжно завыл, и в этом звуке, словно последнем, предсмертном крике, складывалась вся боль и отчаяние, не желавшие замолчать ни на секунду. Через секунду до уже мутного сознания Камадо дошло, что воет он сам, низко склонив голову, пока пустота, нарастающая внутри, без остатка пожирает его, оставляя лишь ненужную оболочку, ни к чему не пригодную. Слезы топили снег, и парень задыхался. Сейчас ему правда, никогда не так сильно ощутимо, было больно. – З... Зачем, – тихий голос, не звучащий от слова совсем завис в воздухе, но тут же растаял, как молодая снежинка, в судьбе которой не было прописано долететь до земли, – зачем ты все это сделал?.. Руки, которые уже не чувствовали что-либо сжали снег, выдавливая из того скорбный хруст. На Танжиро висела неподъемная вина: он предал своих собратьев, друзей... Незуко. Он ел человека, упиваясь вкусом свежей плоти, желая всё больше и больше, хотя сам раньше пытался отгородить свою сестру от этого греха. «Гию, Ренгоку-сан, простите, я не смог сдержать обещание.» Внутри что-то обрывается и беззвучно падает, незаметно стягивая с лица оставшиеся эмоции кроме полного и провального отчаяния. Ноги берет дрожь, а руки, не могущих нормально держать даже клинок, немеют. Кости отсраненно хрустят заодно с шорохом одежды. Ступни из последних сил держат ватные конечности, пока безразличные глаза чертят по чужому бессмертному лицу, вызывающему неконтролируемую энтропию среди глубокого утроба. Танжиро думает, что это конец. Мир вокруг перестаёт звенеть и переливаться своими изначальными красками, постепенно размазываясь и становясь неузнаваемым. Все звуки печально затухают, оставляя за собой эхо пульсирующей внутри свинцовой головы крови, стремительно бегающей по сосудам. Лишь рубиновые глаза, горящие словно два сигнальных костра, видных за несколько десятков километров среди меланхоличных деревьев, горят в непонятной тьме.

***

Не было никакого желания открывать глаза. Камадо сгорел до конца, разбросав по ветру последний прах своих эмоций и сил. Нет, не посчитайте его слабым или что-то в этом роде. Наоборот, он хочет поступить смело и извиниться перед всеми за все, что сделал. Мысли лишь гложила одна вещь: он не сможет в последний раз увидеть сестру, обнять её, успокоить, сказать, что все хорошо. Он не может, или попросту не хочет? Смотреть в глаза родному, на глазах которого убили всю семью, и объяснять, что росток необъяснимых чувств не вывести и не выдернуть с корнем никогда? Тонкое лезвие меча блестит около шеи, разводя на твёрдом металле холодные блики и в каждую секунду намереваясь двинуться. Танжиро в последний раз склонил голову, молясь в своих мыслях всем родственникам, и душа с тоской замирает, ожидая действий. Его вытянутый зрачок не мог уловить нормальной обстановки перед глазами, все время путая картинку и превращая обстановку в пустой и ненавистной комнате в буйство тусклых акварельных пятен. Это будет лучший конец, если так подумать. Вдохнув холодный воздух в последний раз, а затем со свистом выдохнув, он двинул мечом, но как только тот был готов разрезать бившиеся под кожей артерии, его руки по ключицы и идя наискось прямо к шее и позвонкам, с неприятным хрустом разлетелись по углам, пачкая бамбуковые стены рубинами. Камадо повалился на пол, скуля и открывая рот в немом крике. Кровь пачкает одежду, окрашивая её в багряный, и поднимает стойкий запах железа. – Прости, Танжиро-кун, но мне пришлось это сделать. – Раздаётся сзади, и затылок покрывает скользкий пот, появившийся за пару секунд. Перевернувшись с трудом на спину, парень увидел его. Пшеничные волосы недвижимо покоятся на теле, а разноцветные глаза, словно собравшие все оттенки раскинутой в небе радуги после дождя, внимательно смотрят своей выжженной иероглифами радужкой прямо на Танжиро. Лицо его – хоть и сохранившее свою улыбку – всё же было чуть напряжено или обеспокоено, что прекрасно было видно по опустившимся вниз бровям. – Ты... – прохрипел Камадо, из последних сил терпя ужасную боль, бегло вертя головой в поисках конечностей. – Как обидно, Танжиро, а я ведь хотел тебе предложить ещё хотя бы одну партию в го. Парень даже не слушал его, поднимаясь на ноги и напрягая плечи, или вернее, что от них осталось. Руки не хотели и даже не пытались восстанавливаться. Неужто ему снова придётся невесть сколько валяться без сознания в этом проклятом доме, пока прямо перед его носом ходят демоны, так и норовящие завести с ним разговор? Ну уж нет! Танжиро видимо совсем отчаялся, что подцепив отлетевший в сторону меч, сжал его зубами, грозно смотря на демона, сидящего напротив. Тот лишь подложил руку под голову и вздохнул, рисуя на лице другие эмоции: – Танжиро-кун, ты такой жалкий, однако меня восхищает твой настрой стоять до конца. – Он вздохнул. – Я жду не дождусь того момента, когда собственными глазами увижу, как ты сломаешься. Кровь Камадо вскипела, хоть и за пару часов до этого, казалось, что та полностью замёрзла, превратившись в недвижимый лёд. Он ринулся вперёд, но всего через несколько мгновений его плану суждено было провалиться. Клинок, усердно удерживаемый во рту, с постепенно нарастающим звоном треснул, сыпля на пол горькие осколки. – Как хочешь, но ты не сможешь навредить себе и другим. Сознание прорезала жгучая боль в правой ноге, прямо под коленом. Лёгкий холод на ней сначала обступал кожу сантиметр за сантиметром, позже обрушив свою жестокость на конечность. Та, как и прежде сидящие на теле руки, оказалась отделена от тела. Понимая, что теперь он точно никуда не уйдёт в таком состоянии ближайшие несколько дней, Доума успокоился, чертя на ровном лице улыбку, услужливо вертя в руках золотистый веер. – Ты... – прошипел Камадо, с трудом выдавливая слова из горла из-за еле ворочающегося языка и нестерпимой боли, – думаешь, я не смогу перегрызть вам всем глотки так? Луна помрачнела. – Ты не знаешь, когда нужно заткнуться? – он вопросил, словно отрезая куски тугоплавкого железа, а его голос с каждой секундой становился все мрачнее и мрачнее, – я ценю твоё усердие и ненужное сердобольство, однако попрошу терпеть, если хочешь что-то сделать. Он не для того даровал тебе практическое бессмертие, чтобы ты на каждом углу орал о своей ненависти ко всему нашему виду, являясь самим таким. Танжиро застыл. Эти слова кололи сердце не слабее любых переживаний, давно зародившихся внутри. – Думаешь я по собственной воле захотел стать таким? Да я лучше бы умер там, в поезде, с честью защищая Ренгоку-сана! – Ещё одно слово, и я отрежу тебе язык. Парню пришлось замолчать, заставляя заглохнуть голос, но не перекрывая ход рвущихся гневных и растерянных мыслей, так и кишащих в мозгу. – Вот, так, хороший мальчик. – Демон снова посветлел. – Приятно иметь с тобой дело. Тот собрался уйти, отряхивая чёрный плащ, но через мгновение повернулся, вспомнив что-то: – Кстати, Господин приказал мне забрать у тебя эти ужасные серьги. Танжиро хотел схватиться за уши, но потом вспомнил, что нечем. Почувствовав словно ледяное прикосновение, парень взглянул на демона. Тот, повертев украшение в руках пару секунд, глядел на то, как они распадаются от схватившей их ледяной корки на невозвратимые щепки, печально поблескивая в последний раз. Камадо проводил его взглядом, далее закидывая голову и словно специально, со всей силы ударяясь ею об пол. Из глаз снова предательски катились слезы.

***

Он устал. Танжиро просто устал. Терпеть все это изо дня в день без возможности что-либо сделать, словно проживая жизнь самым что ни на есть беспечным наблюдателем. А ещё – Камадо много чего не понимал. Например, мотивов всего этого действа, смысла превращать его в демона. Какой в этом прок? Неужели его жизнь стоит больше, чем ломаный грош? Упокоив лицо в ладонях, парень вздохнул. Его сердце все эти ненавистные, проведённые зазря дни было словно не на месте, а вместо него будто засыпали горсть раскалённых, пышущих жаром углей, лениво прогоравших изнутри и не торопившихся тлеть. Если Танжиро не сошёл с ума, то что же? В голове что-то развалисто щёлкает, и парень срывается с места, выбегая за дверь. Он сам не знал, зачем сделал это, но ноги несли его все дальше и дальше, не внимая приказам их прямого хозяина. Они слушали лишь сердце. Многострадальное и разорванное, униженное и безумное. «Если ты идёшь сюда, то тебе лучше остановиться.» Раздаётся чёткое в голове. Танжиро не слушает. Он следует только за своей душой, которая оставляет свои прозрачные следы на деревянном полу, указывая дорогу. Сёдзи с громким хлопком открываются, ударяясь рамой о тонкую стену. Мужчина сидит на лёгкой подушке, подогнув под себя ноги. Камадо буквально пару секунд сверлит взглядом спокойную тёмную макушку, даже не повернувшуюся к нему ни на градус. – Ты такой шумный. – Раздаётся в стеклянной тишине. – До ужаса.