История Крыс

      С того дня прошло чуть меньше чем три месяца. Женя, вернувшись в квартиру, смотрел новостные газеты абсолютно любого толка. Ему было важно знать, что считают пропагандисты и независимые СМИ о прошлой ночи.       Тогда в Петербурге произошла крупная потасовка между эсперами и обычными людьми. Если верить словам Фёдора, который дал ему на ту ночь задание выгрести из трупов двух эсперов и отправить их в лабораторию, то конфликт начался ещё задолго до той стычки лоб в лоб.       Замятин знал множество петербуржских банд, которые пытались делить власть. Большая часть из них постоянно посягала на имя «Главного грешника Петербурга», потому что так хотели показать свою мощь. Достоевский не останавливал их. Чем больше людей используют это имя, тем труднее найти настоящего виновника утечек информации и убийств глав криминальных банд.       Эту группировку он не знал, но, когда пришел на место, его чуть не стошнило от отвращения. Часть трупов была с химическими ожогами, кожу и плоть проело чуть ли не до костей, кислота попала в глаза некоторым, множество было с переломами, а некоторые превратились в обуглившиеся тела. Рядом, посреди кучи трупов и людей без сознания, стояли полуобвалившиеся дома и труба, из которой хлестало кипятком. Горели голые кусты и деревья, да и некоторые мёртвые.       И вот в тот момент у него было несколько минут, пока не приехали скорая и полиция с пожарными, чтобы забрать главных зачинщиков. Когда он активировал способность и дал чужим предсмертным воспоминаниям доступ к голове, его всё же вырвало.       Люди как звери бросались своими способностями и оружием, отталкивали друг друга, душили, некоторые прыгали на трупах, и Женя не до конца понимал, кто первый начал. Но видел это в подробностях, и каждый раз, когда вспоминал это, у него подкатывал к горлу ком. Он был несказанно рад, что воспоминания других людей не передают ему физической боли. Ведь один из трупов, который он проверял, был облит кислотой, и она попала в глаза.       Сейчас ему было интересно, как кто объяснит произошедшее в газетах. Если газета с ироничным названием «Правда» преуменьшала степень катастрофы и разрушений, и смертей, то другая говорила примерно близкое число. А то, что стычка закончилась пожаром из-за одного эспера, что умел создавать газ, назвали в первой газете «хлопком». Чем дальше Женя читал, тем хуже ему становилось. Ему было тошно, от того, что, как бы он ни хотел, в газетах пишут лишь имена опознанных трупов, и только числа тех, кого не удалось. У них всех была жизнь до их смерти, Женя её видел. Воспоминания мёртвых всегда были перемешаны. У кого-то семья дома была, кто-то долго планировал поехать в отпуск в Европу. И Замятину были бы почти безразличны эти факты, но среди умерших были и обычные люди. Ни в чем не повинные люди, которые умерли лишь потому, что проходили мимо, когда случился взрыв.       Женя был в отчаянье. Он смотрел, скоро должны были начаться предвыборные кампании, и он знал, что Петербург снова поделится на несколько лагерей. За эсперов, против них, нейтралитет и провластные. Последние всегда следовали идеям государства, а сейчас оно продвигало политику лишения эсперов прав.       Замятина охватил ужас, что из-за произошедшего против эсперов будет большинство. Потому что объективно одаренных в городе было меньше, чем простых людей, но все они были как бомбы замедленного действия. Найдётся ли такой человек, что не побоится вести кампанию «за эсперов»? И если найдётся, не будет ли это такой же ебанутый, как Фёдор, только в другую сторону? Женя читал колонку за колонкой, и ему становилось все страшнее.       Так ещё и тот факт, что лидера Согласия посадили за решетку, Женю немного омрачал. Толстой, конечно, как человек тот ещё мудак, но идеи у него были верные. Женя всё планировал поговорить с Гончаровым о тех, кто остался в организации. С другой стороны, информация у него была устаревшая. Проще было спросить у Анны.       Замятин с беспокойством вздохнул. Сейчас, когда рядом кроме кошки никого нет, Женя чувствовал, что он не справляется. Однако с чем именно, он не мог понять. В голове всё смешалось, и он в каком-то странном ознобе и с чувством тошноты смотрел на газеты, а после на своё отражение.       Ему удалось понять, что одиночество, что засело у него в голове, разъедает его. Он хотел бы сказать, что он абсолютно не важен, ни для кого, но вспоминал, что он всё ещё является «Легендой». Одному человеку он до безумия важен. Но это не то, чего он хотел. Ему не нужны были две крайности, хватило бы и середины. В голове был вопрос: «А важен ли я хоть для кого-то как личность? Не как роль, отведённая на сцене Достоевского и политики, а просто как человек?»       Замятин не знал ответа на вопрос. И его мучило это. У него не было связей вне работы. Не было друзей, человека, которого он любил бы. И сейчас, смотря на себя в зеркале, он видел лишь упущенную возможность быть простым человеком.       Если бы тогда не пошел на набережную? Случилось бы всё по-другому или же нет? Конечно, нет. Изначально не стоило приходить к Контре. Однако, откуда ему тогда было знать, что это так обернётся? Ведь тогда его просто отвели на встречу, он даже имени того подростка не помнит. Прошло слишком много времени.       Женя задумался над тем сколько он уже помогает Достоевскому и пришёл в ужас. Почти десять лет с ним. Кем бы он стал, если бы Коля не появился в его жизни? Был бы счастлив? Или же наоборот, умер бы в тот вечер? Он вновь посмотрел на газеты, покачал головой и ушел на кухню.       Сколько бы он ни думал об этом, в прошлое он не вернется и ничего не изменит. Может, Уэллс могла бы исправить это? Вот только зачем ей помогать… Он сидел над чашкой с чаем и всё вспоминал встречу Ордена и простых эсперов. Интересно, ждут ли его в Гильдии до сих пор, или же Архитектор всё-таки нашел другого инженера?       Достоевский ничего не говорил по этому поводу. Женя озабоченно взглянул на телефон, словно сейчас ему должен был позвонить Фёдор и отдать приказ возвращаться обратно в Англию. Но дисплей был чёрным, и в нём только отражалась лампочка.       Всё вертелись в мыслях строчки из писем Оруэлла. На душе скребли кошки. Он так и не съездил к сестре, хотя обещал самому себе. Но так ли он хотел её видеть? Может, он просто боится посмотреть на человека, некогда самого близкого из всей семьи? Тогда чем он отличается от Фёдора, который точно так же поступает с Мишелем, как он с Александрой. Он же просто отослал деньги и письмо, даже не оставил адреса, куда можно написать в ответ. Если бы он позволил себе указать хотя бы того, кто может передать ему письмо, было бы сейчас так одиноко? Но ввязывать её в свои проблемы… Сестра могла стать его уязвимым местом. И не ненавидит ли она его за то, что он убил отца? Мысли всё нагнетали тревогу, он не мог лечь спать. Было страшно. Бесконечная череда кошмаров не прекращалась с момента отъезда. В этом мире словно не существовало места, где он чувствовал себя в безопасности. С ним всегда было оружие, но даже оно не давало надежды на спокойствие в душе. И вот что было интересно Жене: «А Достоевский такой же или нет?». Тот редко выглядел как человек, которого действительно заботит что-то мирское вроде взаимоотношений с людьми вне плана. Зато Достоевский выглядел как человек, который спит всего два-три часа в сутки. Замятин был уверен, Фёдор вовлечен в политику больше, чем кто бы то ни было. Его тоже разыскивали власти, как «Главного Грешника Петербурга».       Всё это уже не раз за последние три месяца приходило в голову ему. Он тяжело вздыхал и часто моргал из-за слезящихся глаз. Так и сейчас, он смотрел в ночь и пытался взять себя в руки, сжимая до боли кулак.       Когда он лёг спать он ещё долго смотрел на стену, ворочался и думал: «позвонит ли сегодня этот черт из табакерки?». Эта неверная идея не давала спать ещё долго. Просыпался каждые пять минут. Стоило задремать и увидеть что-то красочное, как казалось, что играет рингтон рабочего мобильника.       Однако сам Фёдор в ту ночь спал едва ли не самым глубоким и долгим сном за последние лет двадцать. Один из знакомых врачей выписал сильное снотворное и Достоевский с апатичным видом выпил его накануне. Каждый раз, когда Достоевский думал о том, кто существует в лаборатории Булгакова, по спине прокатывал холодок. Отчаяние словно билось в ритме сердца. Если бы брат оказался в такой ситуации, что делал бы он? Признал бы он способность за Фёдора или же откинул его как что-то неважное.       Не зная ответа, Достоевский пытался сбежать в работу, успокаивая себя тем, что скоро распутает мешанину из людей, которые возможно связаны с книгой. И тогда всё образумится, не будет эсперов, не будет способностей, его самого не будет, и Мишель сможет спать спокойно. Кем бы он ни был, Фёдор пообещал ему, что поможет найти упокоение в земле. Это было платой за опыты.       Достоевскому часто снился тот вечер, когда произошёл разговор. Как и в этот раз. Они сидели в сумраке и глядели друг на друга. Оба изможденные. В полумраке лицо приобретало черты мёртвого великомученика. И Фёдору это казалось правильным. Всё же, если верить собеседнику, тот следил за всеми злосчастными приключениями Достоевского и компании четырнадцать лет без возможности что-то сделать. — Я хочу покоя. Только не такого, какой ты мне даровал ещё в девяносто четвёртом, прошу, умоляю, не надо. Я устал от этого мира. И приму любое твоё решение по поводу моего тела... — Иными словами, хочешь, чтоб я убил тебя? — Фёдор холодно улыбался смотря на дрожащего подростка. — Ты сказал, что найдёшь способ... Ничего не нашлось? — Сейчас ты весьма полезен, я не могу этого сделать. Да и, как показали эксперименты, убить тело недостаточно. — Тебе же больно, что я имею такую внешность? Так почему оставляешь мне это тяжёлое существование?! Я омерзителен тебе, я знаю. Я бы не был призраком твоего прошлого, если б не знал этого, — по щекам лились слезы, а тот продолжал, — но может всё же ты хочешь умереть раньше? Ты же так любил его, ты не простил себе тот грех.       На этом моменте Фёдор понимал, что ни Мишель ни тот, кто живёт в лаборатории, этого не говорил. Собеседник принимал образ того, кого он видел в зеркале с девяносто пятого. Дрянного мальчишки с мешками под глазами и ледяными речами, обращенными к себе. Он скалился и смеялся над Фёдором, над его слабостью к Мишелю и над горем. — Ты настолько жалок в своих попытках сохранить жизнь эсперам? Неужели ты хочешь, чтобы такие как ты всё ещё были здесь? Вы лишь место занимаете в этой реальности, вы выдумка. Ты знаешь это. Откровение книги, что тебе даровал брат в день смерти, уж точно не забыл. Коля слишком заботится о таком как ты. — Он сам эспер. — Но не потерял личность от способности. Чего не сказать о тебе.       Фёдор повернул голову, кухня сменилась на озаренную светом комнату, и у окна стояла фигура. Чем-то смутно похожая на Гоголя... — Знаешь, Федь, милейший человек, которого я недавно нашёл, сказал мне забавную вещь: "способность не делает человека интересным". Он похож на тебя. И знаешь, дорогой и уважаемый, — он рассмеялся — нынешний ты заставляешь меня скучать по прошлому. Открыв глаза, Фёдор взглянул на свою руку. Все такая же костлявая и даже в плохом освещении было видно, что она бледна. Достоевский фыркнул. Он взглянул на время на часах, что стояли на столе и удивился: казалось, он проспал час на деле же уже часов девять. Голова неприятно гудела, но его предупреждали о таких побочных эффектах. Ему сказали, что сон должен наладиться не скоро и что курс будет длинным. Однако сам Фёдор не собирался восстанавливать режим, просто понял, что сон в три-четыре часа это не то, что потянет его организм еще года три на постоянной основе. И было принято решение: несколько дней в неделю он пьёт эти таблетки. С плохим настроением он просидел над работой ещё где-то час. За окном начали бить в колокола церкви, утренняя служба начиналась. В этот момент он поднял глаза и увидел того, кого здесь быть не должно было. — Доброе утро. Не хотелось вас отвлекать от работы, но думаю стоит поговорить, — способность была спокойна. Говорил он неторопливо и смотрел не в глаза, а в окошко. — Что ты здесь забыл? Как нашел? — Было бы странно, сохранив все воспоминания за жизнь как человека и способности, не понять, как Вы выбираете квартиру.       Фёдор с ужасом посмотрел на него. Если уж он смог найти его в огромном городе, другим не составит это труда. — Я бы хотел стать оружием для цели, перед тем как меня уничтожат. Существо, что может исчезать из физического мира, отлично поможет для слежки. И никто не обнаружит меня. — Надоело быть лабораторным испытуемым? — Нет, почему же? Я просто предлагаю то, что предложил бы вам он. Помощь. — Мишель никогда бы не согласился на любое кровопролитие. Так что и меня поддерживать не стал бы. — Много времени с того момента прошло. Всё же, я видел войну воочию. Эсперы правда не нужны этому миру. — Не говори так, словно несешь его волю. Это мерзко. — Я точно знаю из воспоминаний о прошлом, что Он хотел вас защитить от проблем. И эту миссию он передал и мне.       Фёдор не верил его словам. Слишком слащаво это выглядело. Мишель, каким бы добрым он ни был, не мог простить за собственную смерть. — Ты хоть знаешь, как он умер? — Что я помню точно, как обнаружил себя и вас плачущего около мёртвого тела. Но я не буду вам напоминать тот ужасный день. Я просто предложил свою помощь. — Это конечно выгодно, однако слишком уж много тебе известно обо мне, и если кто-то тебя разговорит, всё станет бессмысленным.       Фёдор отвел взгляд и хмыкнул. Ему всё это казалось не более чем злой шуткой. И пусть он был абсолютно уверен до этого, что от способности инициативы никакой нет, ему хотелось посмотреть на что способно это нечто. В конце концов, сам Мишель отлично находил информацию и обладал блистательной памятью. Досталось ли этому такое наследие? — Я понимаю ваши опасения.       Мишель сел на стул, взглянул прямо в глаза Фёдору и улыбнулся. Ему давно хотелось просто поговорить с ним. — Недавно я нашёл человека, на которого почти нет информации, а все записи о нем начинаются год назад с протокола полиции Бельгии о задержании. Если сможешь о нём что-то найти, то… — Вы же о неком «Сигме»? — Мишель склонил голову набок, его заинтересовало предложение, — тогда мне придется ехать в Евросоюз для поиска. Или,может, у вас уже есть его координаты? — Есть, но мне хотелось бы, чтоб ты сам его нашел. Раз смог найти меня в Петербурге, чего не удалось ни Агате, ни правительству, то ты сможешь и его найти. Я предоставлю о нём информацию, что мне известна. Мишель кивнул. — Вот только одного я отпустить тебя не могу, и штатских отправить нельзя. Ты поедешь с Евгением. — Мне кажется, что он не в том состоянии, чтобы снова ехать заграницу. В последний раз, когда я его видел, он трясся не хуже осинового листа, знаете ли. — Ничего страшного не произойдет, он не в Англию едет. Я его извещу об этом. А сейчас будь любезен, исчезни с моих глаз.       Мишель покорно растворился из мира живых. Фёдор точно не знал, ушел ли тот из квартиры, и поэтому делать что-либо было некомфортно. Достоевский с некой тревогой заваривал себе чай, пока осознавал и обдумывал произошедшее. Он плохо помнил самого Мишеля, его память, словно издеваясь над ним, почти не оставила ему воспоминаний о детстве и раннем подростковом возрасте. А те небольшие крупицы прошлого, что остались, были лишены присутствия Мишеля. Он даже лицо его помнил смазано, пока не обнаружил способность брата. Единственный источник, откуда он мог почерпнуть знания о прошлом – сны и рассказы Коли. Но и последний признавался, что плохо помнит, какой именно человек Мишель. Это не радовало. Появилось даже какое-то смутное желание съездить в Москву и найти там фотографии или какие-то вещи. Но квартира давно была занята другими жильцами, а родственников и не осталось у Фёдора. Отбросив мысли об этом в сторону, он отпил из кружки и вернулся к работе. Он рассматривал, можно ли передавать способность другому человеку. Один из многих вопросов что его волновали: «Если можно передать способность своему родственнику через обряд с кровью, сможет ли он забрать способность Мишеля?»       Поразмыслив, он вернулся к тому, что дал задание, и теперь придется звонить Замятину. Какие-то странные ощущения заполнили тело. Сомнение, нужно ли подвергать себя такому риску и отправлять Евгения. Но Анну не отправишь, у неё работа в университете. Как-то всё сомнительно и зыбко. Сигма выглядел как человек из ниоткуда. Будто бы у него нет прошлого, не существует и будущего. О нём стоит рассказать Замятину. И строго-настрого запретить им двоим касаться Сигмы. Неожиданно для Жени в его квартире появился Мишель. И это несколько бесило. Ведь он собирался спокойно провести свой выходной, но позвонил Достоевский и сказал, что они отправляются в Европу. Когда Замятин это услышал, он тяжело вздохнул, а после того как положил трубку закричал на всю квартиру, как его всё это задрало. Мишель с удивлением на него посмотрел, словно знал, что обычно Женя не такой эмоциональный. Квартирка, в которой Евгений жил, была весьма невзрачна. Серые стены, идеальный порядок и минимум вещей. Только шторы всегда закрыты. Женя в этом порядке был главной фигурой. Со своей домашней мятой одеждой, спутанными после сна волосами и трубкой во рту он выглядел несколько нелепо в этом идеально убранном месте. Руки его едва заметно подрагивали, и, словно пытаясь это скрыть, он несколько раз массировал свою голову пальцами. Клал ладонь на лоб и тяжело вздыхал. Казалось, он не замечает гостя, который был рядом. Мишель даже начал опасаться, что его снова не видно. Но через мгновение Замятин выдохнул струю дыма и поднял голову. Мишель смог рассмотреть его лицо: все такое же уставшее, мешки под глазами и синева, глаза даже немного были красными, застывшая недоумённая улыбка. — Идем хотя бы позавтракаем и план составим этой вылазки в мир.       Он встал и стремительно покинул комнату. Мишель ещё раз убедился, что Женя всё ещё морально не готов ехать обратно за границу после случившегося в Англии. Евгений вытащил из холодильника маленькую кастрюльку с гречневой кашей и молоко. Пока он накладывал им обоим есть, Мишель всё пытался понять, почему именно Сигма стал его первым заданием. Про Фёдора он знает достаточно, чтобы знать какую квартиру он выберет, кроме того, за Фёдором можно проследить после того, как он покинет лабораторию. Но вот незнакомца отыскать куда сложнее. Всё, что ему было известно, – что сейчас Сигма в рабстве. Почему он там, кто его первым нашёл, откуда Сигма появился и почему у него такое странное имя, Мишель не знал. — Ну и что вы молчите? Предлагайте, я же в качестве вашего сопровождения еду. — Но… для начала, вы же хорошо знаете английский? Просто у меня из знаний других языков только немецкий и французский, немножко японский. – Достаточныо, чтобы поддерживать устный разговор. Кажется, для вас пустой звук, что я прожил в Лондоне полтора года. — Нет, что вы. Извините меня, просто вы создаете впечатление человека, который начинает только разговор по надобности. — Ну а зачем тараторить без умолку? Это опасно для моей общественной деятельности. — Ваша правда. Было бы неплохо взять Есю, он хотя бы видит меня в бестелесном состоянии. — Оставьте его в покое, он и так натерпелся в этой жизни. Как-нибудь без него обойдёмся, придумаем код для коммуникаций с вами в таком состоянии — Женя и сам не замечал, как говорит слишком официально. Он автоматически переходил на такой тон, когда дело касалось работы. — Но вы ведь даже не слышите меня и не видите! Я не смогу подать сигнал, если будет грозить опасность. — Я не беспечный ребёнок, если место будет опасным – значит, мне помогут трупы следить за всем происходящим в осязаемом мире. Не хочется конечно так использовать способность, но другого выхода нет.       Они надолго замолчали. Мишель потихоньку начал есть, и казалось таким странным, что ему предложили еду. Даже после того как загрузили работой. — Кроме того, уверен, Фёдор отправит меня туда не только следить за вами. Даст мне еще миллион заданий, может, даже снова заставит вернуться в тот проклятый город. У меня даже отпуска как такового нет…       Так они просидели еще где-то час. План так и не составили, посчитали, что слишком забегают вперед. Кроме того, Фёдор даже не прислал конкретные требования Мишелю и Жене. Планировать что-то без этих знаний слишком трудно.