История Крыс

      Булгаков сидел в кабинете, когда раздалось громкое: «Добрый день, а можно следить за подопытными лучше, чем сквозь пальцы?». Пришел Замятин, который явно был не в духе, однако о ком он говорил, Михаил Афанасьевич не понимал. При последнем обходе три часа назад все были на месте, даже Еся, что теперь жил в другом корпусе.       Булгаков поспешил выйти в холл. Увидел Женю, а за ним – возвышавшуюся фигуру Мишеля. Как бы последний ни сутулился, все равно было видно его огромный рост. — Здравствуй, а где ты его подобрал и зачем приехал-с? — Так тебя ещё не предупредили? Он едет со мной в Европу. Пришел сегодня ко мне, а через пять минут позвонил Достоевский с приказом. Но об этом у тебя в кабинете, лишние уши не нужны. На шум вышел Иван, выглядел он менее уставшим и больше уже походил на человека. — Добрый день… Позволите увести Мишеля в палату, нам есть что обсудить, — голос его был уверенным и довольно сердитым. — Конечно, конечно.       Все разошлись по комнатам. Булгаков принес чайник в кабинет, достал кружки и всучил горячий чай Замятину. Тот, не задумываясь, опрокинул в себя все содержимое и выпил одним глотком. Булгаков отметил, что Женя явно нервничает и крошится от гнева. Последний в задумчивом состоянии отбивал по столу какую-то неизвестную пьесу, после чего резко начал говорить: — Чем больше живу, тем больше убеждаюсь, что я просто никогда не смогу отдохнуть. Он пришел в шесть утра. В шесть! Я уснул-то дай памяти, часу в четвертом, я ужасно устал от всей этой Санта-Барбары! Всё, чего я хочу – это не подрываться по первому зову непонятно куда и непонятно зачем. Думаю, у тебя схожие ощущения. Впрочем, сегодня не об этом. В седьмом часу утра мне любезно позвонили и сказали, что я еду в Европу, куда – пока не понятно, что буду сопровождать Мишеля в поисках некоего «Сигмы» и что по возможности я должен ещё найти достаточно компромата на Орден, чтобы те согласились вести дела с Достоевским.       Женя говорил достаточно быстро и громко, можно было понять, что он на нервах. — Но более того, я, вероятно, должен буду вновь съездить в проклятый туманный город, к Крысам, и лично встретиться с Агатой. Фёдор ещё не сказал, когда, но прямо об этом намекнул. Мишель же с твёрдой уверенностью сказал, что Фёдор так не поступит со мной. Потому что он так ему обещал. Обещал! Да много ли эта крыса может сказать правды?! Единственная правда – это то, что мы все неизбежно умрём только тогда, когда ему будет выгодно. У меня, мать вашу, даже в договоре это прописано. Он так ему верит, словно не знает его всю жизнь. Пошли все далеко надолго и забыли про меня. Желательно На-все-гда. — Утречко у тебя не из лучших. Но что плохого в том, что ты уедешь подальше из России, где тебя на каждом углу ищут? — Да хотя бы то, что я хочу жить здесь, сделать это место комфортным для проживания, а не прятаться, как последний преступник, заграницей. — Жень, мы же прекрасно знаем, что и я, и ты, и даже Анна – преступники. У нас нет разрешения на использование способностей, мы нарушаем закон, используем людей в исследованиях, которые грозят им смертью. Мы все не самые хорошие люди. — Если б государство хоть на секунду подумало обо всех гражданах, а не только о том, как набить себе кошелёк побольше, то таких проблем бы не было. Я терпеть не могу ни Фёдора с его заскоками, ни председателей Госдумы. Однако хватит об этом. Как прошли эти месяцы? Что весёлого произошло? — Весёлого? Ну… Гончаров что-то подозревает насчет Мишеля и Фёдора и постоянно докучает вопросами о том, кем они приходятся друг другу. — А, так он ещё не понял, что дело это гиблое…       И они замолкли. Женя гипнотизировал картину, висевшую над креслом Булгакова, и пытался понять этот абстрактный стиль. Мазки размашистые, чей-то портрет, и Женя бы даже не удивился, если это Михаил Афанасьевич нарисован на заказ. Считывалось пенсне, зачёсанные волосы и все такое цветастое.       После перевёл взгляд на окно, ветка всё ещё закрывала существенную часть обзора. В кабинете было прохладно, и Женя заметил это только, когда слегка успокоился. При том, что на нем были водолазка, пиджак, штаны с начёсом и перчатки, всё равно было зябко. Булгакову, по видимому, тоже было холодно, поскольку руки он прятал в карманах. И долго пронзительно смотрел на Замятина.       Булгаков с каким-то беспокойством наблюдал за Женей. С каждым разом, когда Евгений здесь появлялся он становился все угловатее и потрепаннее. Одежда начинала на нем висеть как мешок, с какого-то момента он даже начал носить подтяжки и ремень, хотя костюмы не менял. Их стабильно было четыре, на все виды выхода в город. Лицо переставало иметь даже намёк на улыбку, уголки губ постепенно опускались, появлялись морщины около бровей, а ведь ему было всего около двадцати трёх лет. Глаза тускнели и даже в моменты гнева они были словно пусты.       Михаил Афанасьевич долго думал, что на уме у Замятина, и сейчас он с ужасом осознал, что Женя превращается в Есю. Очень не хотелось, чтобы Замятин потерял свою искру, свой смысл жизни из-за Фёдора. Булгаков понимал, что Женя сгорает на такой работе, что рано или поздно этот костёр идей и мыслей потухнет. И кто знает, как именно. Умрет ли он, не растеряв своих принципов, или полностью подчинится Дьяволу из человека? Последнее казалось немыслимым.       Он налил ещё кружку чая, подал её Жене и спросил наконец: — Тебе нужна будет моя помощь за границей? — Думаю, нет. Даже если встречу того безумца, всё будет проще. Я, правда, едва ли понимаю зачем Фёдору ещё один человек, доведённый до отчаянья. А может, он так хочет заменить меня, поскольку я уже не так полезен…? Кто знает, в любом случае, я придумаю, как закончить свое выступление и уйти достойно. — Он сказал, что не собирается отпускать меня на тот свет ближайшие года три. — Мне такого не говорили, сроков контракта у меня нет, живу от задания до задания. И в сущности, пока не получу новое, – могу спокойно умереть. Но я пока не хочу умирать так легко, я хочу доказать, что жизнь стоит того, чтобы бороться. Хотя от отпуска я бы не отказался. Может, даже к сестре съездил бы, хотя это сомнительно. Да и могилу матери надо навестить… — Последний раз когда был у отца? — Месяца три назад, просил, чтобы он не сильно на меня гневался за то, что я выбрал такой путь. Но как по мне, уж лучше быть еретиком, чем послушной и безвольной куклой в чьих-то руках. Впрочем, разговор старый как этот мир, ты же знаешь, как я люблю свободу. — Еще бы…       Булгаков покачал головой, а после закурил сигару. Женя тоже заправил трубку и начал её раскуривать. Они находились в том странном состоянии, когда каждый хотел сказать хоть что-то, но темы в голову не приходили. Замятин всё еще был зол на такой внезапный приход Мишеля, а вот звонок его нисколько не удивил. Фёдор имел обыкновение звонить внезапно и всегда знал время. Ведь за десять лет ещё ни разу он не дал задание, когда Женя был в магазине, например, или в гостях. И, находя забавным такой факт,он рассмеялся. — А знаешь, он же за нами следит. Не удивлюсь, если прослушивает нас через телефоны, часы, ещё что-нибудь. — Тебя-то может и да-с. А меня и прослушивать не надо, достаточно зайти на наш сервер, куда мы ему отчеты отправляем. Если нет обновлений за сегодняшний день – то я всё ещё здесь. Как по мне, ему бы больше подошло имечко паука, а не крысы. — О, тогда мы мошки, которых он оплёл в паутину и ждет, когда мы наконец-то издохнем. Но что от него ожидать, он же своим первым впечатлением показывает, что высосет все силы в обмен за слабую надежду умереть не в драке. Ну, я, пожалуй, пойду. Мне в сущности надо-то было проводить Мишеля. Всего хорошего, надеюсь, мы ещё встретимся. Не смей начать снова употреблять. — Ага, а я надеюсь, что ты не помрешь от переутомления. — Хотя постой, мне ещё надо кое-что решить... Тем временем в палате, где жили Мишель и Гончаров, происходила немая баталия. Иван точно хотел обсудить внезапные исчезновения Мишеля и то, почему его весь персонал называет просто «подопытным», когда к другим обращались по именам или кличке. И его поразительная схожесть с Господином Достоевским. Словно это был младший брат, которого Фёдор Михайлович ненавидел всей душой. Но в волосах «подопытного» проглядывали седые прядки, а сам он частенько кашлял и просто не вставал с кровати. Мишель же, в свою очередь, старался не сталкиваться с взглядом Ивана. Он специально отвернулся к стенке и накрылся с головой одеялом. Он не мог исчезнуть прямо тут, ибо не хотел показывать, что умеет растворяться из физического мира. Это не та информация, которую нужно знать кому-то кроме Фёдора, Булгакова и Еси. Замятин об этом узнал чисто случайно. Сейчас Мишель заламывал руки и грустил от того, что Евгений снова должен страдать из-за него. Словно никого другого надежного у Фёдора нет, и только Замятин может сопровождать его и решать вопросы с европейской частью. Его было искренне жаль, не выглядел он как человек, который хотел куда-то ехать. Да и в целом Мишелю казалось, что Женю излишне им нагружают. А он ведь только из-за слов Замятина пошёл к Фёдору с вопросом, как он может помочь. Всё казалось таким глупым по сравнению с тем, как выполняет свою работу кто-то из приближенных к брату. Они все делали это на высшем уровне, а он что? Просто пользуется фактом привязанности Фёдора к прошлому. Похрустев пальцами, Мишель всё же решился скинуть одеяло и посмотреть на Гончарова. — Вы что-то хотели спросить? — боязливо начал Достоевский. — Да. Как вам удалось пройти через дверь без ключей? Двери всегда на ночь закрывают снаружи, а окно было закрытым, когда я проснулся. — Если я скажу, вы ведь тоже сбежите? — Зачем мне это? Здесь мне дали всё, даже надежду на светлое будущее. — Рано или поздно вы захотите выйти в мир, увидеть, как там всё поменялось, — как-то задумчиво произнёс Мишель. — А ваше полное имя как? Вы знаете, я – Иван Александрович Гончаров. Хотелось бы знать, как вас зовут. — Зовите как хотите, мне без разницы. Если сильно нужно – зовите так, как это делает Еся. — Четко было сказано, что мне нужно полное имя. — Вам это не поможет понять ни кто я, ни кем я прихожусь вами уважаемому Фёдору, ни почему я здесь. Пожалуйста, этот вопрос уже столько раз звучал в этих стенах от вас. Вам не надоело? Просто примите, что я есть, выгляжу так и никак ни с кем не связан. Меня подобрали в лесу. Всё.       Мишель поспешил сбежать из комнаты, боясь разговаривать дальше. Он столкнулся с Булгаковым, с ужасом посмотрел на него и хотел уже было бежать в пристройку, как Михаил Афанасьевич его остановил. — Погодите-с. Надо поговорить о вашей поездке. И о том, как весьма безрассудно с таким состоянием куда-то ехать.       Мишель рассмеялся, нервно и тихо. Не хотелось и думать о том, что он не выдержит долгое нахождение в обществе из-за физической слабости с рождения. Он до сих пор не привык, что ему нужны базовые вещи вроде тёплой одежды и постоянного потребления еды.       Он не заметил, как его схватили за руку и повели в лабораторию. Там всё ещё сидел Женя и курил. Такой же взволнованный, как и тридцать минут назад. Крутил в руках ручку и потрясывал коленом. — Если мы уедем сегодня, вы готовы к этому? — Женя задал вопрос, как только заметил Мишеля в помещении. — Да. Но вы… Вам же абсолютно туда не нужно ехать! Вы и так сильно заняты. — Я мог отказаться, наверное, но что-то мне подсказывает, что дорогой и уважаемый Фёдор не дал бы мне и шанса на это. Он прислал данные. Можете собираться. Не думаю, что это займет много времени…

***

На следующий день они были Бельгии. Женя сказал, что он не намерен находиться здесь долго, и Мишелю пришлось принять как факт, что у них максимум неделя на поиски. Причем Замятин сказал, что он искать не будет. «Сигма» – задание Мишеля, и только он должен этим заниматься. Женя же только проектировал безопасные пути для него. Но кроме того, ему пришлось искать информацию и на Орден. Комната, что они снимали в гостинице, была каждый вечер завалена всеми газетами, которые только возможны. Замятин ежедневно ходил в большую городскую библиотеку и изучал странные случаи, связанные с Орденом. Ничего странного кроме того, что Часовая башня отправляла эсперов сюда, не было. Читая очередную газету, он наткнулся на заголовок «День скорби», и его это заинтересовало. В статье говорилось, что не так давно, почти два года назад, в Бельгии произошли убийства двадцати человек одним эспером, которого после нашли мёртвым. И тут его охватил ужас. «Что если Оруэлл имеет пособников, которые его ищут везде? Что если во всех странах была такая история, только с разницей в месяц, потому что его искали из-за молчания?»       Стало невыносимо страшно. Сердце билось как бешеное, руки сковало, лицо застыло в недоумении, уголки губ сводило. Он молча смотрел на газеты, пытался выкинуть из головы всё, но лишь усиливалось ощущение, что он вот-вот попадет в ловушку и никогда оттуда не вылезет. В голове мелькали мысли о том, что пора бы прикупить себе землю.       Мишель, вернувшийся через пару часов, увидел его скрюченным, на полу, шепчущим какие-то слова. И заметил лежащие рядом газеты.       Замятин нашел подтверждение теории для себя. Обычно он не старался следить за всеми странами, его интересовали только новости о месте, где он сейчас проживает. Да и его работа была связана с трупами. Но как, чёрт возьми, он не заметил, что по всем странам прошлась эта чертовская волна убийств? Он раскачивался взад-вперёд и смеялся.       Мишель, чьи поиски были почти безуспешны коснулся плеча Жени, и тот, смеясь, спросил: «А почему Достоевский и слова мне не сказал об этом? Почему я узнаю о таких событиях в каждой стране только через полтора года? Он идиот?»       Мишель пытался вернуть его в реальность, сказать, что они могут уезжать, потому что больше информации здесь нет, как бы он ни искал, но Замятин не отвечал. Тогда уже начал читать страницы, что были разбросаны по всей комнате. Был удивлён, что Женя брал и те, что написаны на немецком. И, найдя пару таких, прочитал:       «День Скорби в Бельгии проходит уже второй год. Произошедшее тогда убийство двадцати человек на главной площади до сих пор волнует страну. На мемориале каждый год оставляют десятки сотен цветов».       Достоевский вспомнил, как брат и Булгаков обсуждали те события. Фёдор говорил обыденным тоном, у Михаила Афанасьевича даже бровь не поднялась, да и сам Мишель особо ничего не почувствовал. Фёдор тогда сказал, что за этим инцидентом стоит не тот фанатик, что преследует Замятина. Только вот как это объяснить ему?       Мишель продолжал читать остальные статьи. В них всех говорилось об убийствах, но, как ему казалось, они ничем не отличаются от того, что происходило всегда. Эсперы всегда, деля власть, убивали мирных жителей. Особенно часто это случалось в Японии. Женя перестал раскачиваться и диким зверем взглянул на Мишеля. — Что если он и меня хочет убить? Ну уж нет, я лучше сам сдохну, чем позволю себя убить… надо найти его, я его…       Мишель не знал, что делать. Таблеток не было, звонить Достоевскому бесполезно, вызывать скорую – опасно для Жени. Но тут он рассмеялся, встал и спросил Мишеля: «Чего сидишь смотришь? Как поиски Сигмы?»       От такого быстрого изменения Достоевский опешил. — Я, наверное, увидел слишком многое… — А, сейчас-то… Ну минутная слабость, такого больше не повторится, — ничего не выдавало того, что минуту назад он выглядел как человек, которому нужна психиатрическая бригада.       Мишель кивнул, но для уверенности добавил: — Оруэлл не причастен к этим случаям, это обычные совпадения, я знаю, видел документы по этим делам у Фёдора. — Думаешь? Ну, впрочем, это мои проблемы. Забудь о том, что видел, и никому об этом не говори. Как я не говорю Фёдору, что ты человек. Ты так и не ответил на вопрос, нашел ты Сигму или нет. — Нет, он словно исчез и никогда не появлялся. К тому же у меня нет доступа к базе данных полиции. — Дай мне пару минут, я покурю, выпью чай и приду в себя окончательно.       Мишеля пугало то, что Женя стал таким равнодушным, словно ничего не было. Но пока тот заправлял трубку было видно, как трясутся руки. Неужели Замятин столь же эмоционален, как и Коля, только сдерживает себя и свою натуру? — Почему говоришь, что у тебя нет доступа к полицейским базам данных? Ты же можешь незаметно пробраться в отдел и посмотреть на одном из компьютеров, — Женя спокойно пил чай. — Понимаете, всё не так просто, у них на входе есть рамки, как в аэропортах… Да и у меня нет такого сильного знания немецкого, чтобы читать заключения и дела на нём. Вы можете мне помочь? — Мне что-то подсказывает, что тип способности у Сигмы такой же, как у вас с Фёдором. — Это из-за того, что он сказал нам не касаться его? Действительно… Он может нас убить? Хотя Фёдор не стал бы искать информацию о таком человеке, чтобы включить его в план. — Я не хочу влезать в это дело, но здесь уже речь о безопасности. Говоришь, что он словно испарился? — О нём нет информации, ни даты рождения, ни какой-то записи в медицинских учреждениях. Мне сказали, что он словно из воздуха появился год назад. — Если подумать, то год назад произошло что-то, из-за чего Достоевский поехал в Японию. Может, это связано с тем человеком или эспером? — Вы про Оду Сакуноске? Да, брат говорил, что в кафе подслушал однажды его разговор. Он хотел стать писателем. Но… вдруг он умер, так и не дописав. Погодите-ка, может быть, он писал о каком-то персонаже, а книга его воплотила в жизнь? — Сможешь ли ты найти подтверждение этой теории здесь? — Не знаю, а почему он должен был появиться именно здесь? Что если Сакуноске хотел написать роман про Сигму, но не знал, что пишет не просто в книжке с пустыми листами, а в артефакте? Как странно, — Мишеля едва подтолкнули мысли о том, что всё начинается с Оруэлла и Оды. Ему казалось это странным, — А вы допускаете, что Ода хотел бы с вами поговорить как с Легендой?       Рука Жени дрогнула, и из чашки пролилось прямо на рубашку. Он ничего не сказал, лишь встал и вышел в ванную переодеться. Достоевский пожалел, что вообще задал такой вопрос. Замятин действительно был не в лучшем состоянии. — Тогда нам надо, кровь из носу надо, ехать в Лондон, — крикнул Женя, выходя из ванной. — Но Вы же...! Нет. Я не поеду туда, зная в каком Вы состоянии. — Мишель, этого не существует, вы забыли об этом на всегда, моя паранойя касается только меня. Вас – нет. Отставить волнения, нам нужно ехать. — Вы же даже по городу не погуляли. Ничего о нем не узнали, не посмотрели. — Будем объективны, мне всё равно на эту страну. Ничего страшного не произошло от того, что я видел только гостиницу и библиотеку. Окажись мы в любой другой стране, мне было бы всё так же без разницы. Потому что есть дела важнее. Я не на отдых приехал.       Замятин вновь сел на кресло перед столиком и налил себе чай. Закинул ногу на ногу и, покачивая ей, вновь закурил. Он специально выбрал номер, в котором можно курить. Мишель выглядел растерянным. Словно никогда не видел человека в таком состоянии.       Жене было в целом безразлично, что там о нём думает Мишель. В конце концов, тот выбрал путь вещи, а не человека. Пока Мишель собирал все газетёнки с пола, Женя делал вид, что у него всё хорошо. Но мысли об Оруэлле всё ещё бились в голове. И зачем Сигма понадобился Фёдору? — Что вы хотите сделать в Лондоне? — Встретится с этим чудилой, — Женя говорил уверенно и чётко. — Вы хоть понимаете, что хотите сделать? — Абсолютно, но мне прежде придется ещё и с Агатой пересечься. Если она даст доступ к данным Ордена… Однако мне нужно заплатить кое-чем за информацию. — Вы не нашли ничего, что могло бы заткнуть рот Часовой Башне? — Лучше, я знаю того, кто ненавидит её всей душой и располагает всей информацией о ней. Уверен, кроме списка подозреваемых на роль Легенды, у него есть отдельная папка «ПРЕТЕНЗИИ И КОМПРОМАТ НА АГАТУ». Он её терпеть не может. — Вы сумасшедший.       Замятин ничего не ответил, лишь улыбнулся и посмотрел в окно. Впервые за пол недели он взглянул на то место, где жил. Вид на близко стоящие дома, зелень в поддонах за окном, радовали глаз. Однако омрачал всё тот факт, что ему придется снова сунуться в Лондон.       Конечно, он мог пойти более сложным путём – залезть во все декларации и отчётности, провести их анализ, но голова просто не хотела обрабатывать информацию. Кроме того, ему нужно было удостовериться, что Оруэлл не натворил дел, пока его не было. И в самом роскошном варианте – убить его. Женя рассмеялся.       Последний раз, когда он думал об убийстве своими руками, был так давно... Шесть лет назад, когда отец его выгнал из дома. Но если он убьёт общественного любимца, на кого подумают? На Агату или на Легенду? Компромата больше на Агату… Её можно припугнуть и тем, что он просто уничтожат её главного оппонента, если она не согласна работать с Фёдором.       Всё было сложно, и сказать точно, как повернется жизнь, Замятин не мог, и это его тяготило. Мишель положил листы на стол и сел в соседнее кресло. Он высматривал что-то в лице Жени, но Замятин не понимал, чего от него хотят, и поэтому спросил: «Вас что-то беспокоит?» — Ну знаете, вы так боитесь этого человека, я пытаюсь понять, что вы задумали. Вы только что были в ужасном состоянии, а сейчас с блаженной улыбочкой попиваете из кружки чай. — Я же просил забыть тот момент, это не столь трудно, правда? Ничего страшного я не придумал. Я его убью. Возможно. А возможно и нет.       Мишель опешил. Всё что угодно он был готов услышать сейчас, но не то, что Женя запланировал лишить кого-то жизни. И интонация, с которой он это сказал, так сильно напомнила Фёдора. В этот момент показалось, что Замятин перенял его тактику ведения боя. — Вы зачем помогаете мне найти «Сигму»? Вы же сказали, что не будете вмешиваться, пока дело не будет угрожать моей безопасности. Почему именно в Лондон? — Мне известно, что Мимики, которых Орден не признал и объявил в Интерпол, в последний раз были замечены в Японии полтора года назад. Булгаков говорил, что некий Дазай Осаму был целью исследований, и что Ода Сакуноске был его другом. Но в Японию лететь бессмысленно. А вот в Лондон и Фёдор приказал заехать, и информации там должно быть больше. Если все хорошо сложится, то, — и Женя рассмеялся, — впрочем, вам этого знать не положено, я скажу Достоевскому.       Подул ветер, раздув из штор паруса. Спокойная комната на закате и двое людей за столом. Жёлтый свет в прихожей – это всё, что запомнил Женя из Бельгии. Он не соврал, подобная сцена могла происходить абсолютно где угодно, кроме Лондона.       На рассвете следующего дня они покинули страну и отправились в так нелюбимый Женей город.