История Крыс

      По прибытии в город Замятин стремительно направился в тот район, где были ближайшие Крысы. Там точно кто-то был. Проходя улицу за улицей уверенной походкой, лавируя между людьми, он шёл далеко впереди Мишеля. Тот не поспевал за ним. Сев в метро, Женя улыбнулся, поправил галстук, смотря на отражение в стекле и начал прокручивать у себя в голове идеи. Всё, что ни приходило, было ужасно кровавым. Он чувствовал, что потерял то ценное равновесие и искренне хотел вернуть здравый рассудок. Но сама атмосфера города, спешившие люди, машины, яркие вывески, обломки домов и леса реконструкций, и мысль, что где-то здесь живёт Оруэлл, тяготили. Были сомнения, если он убьёт, сможет ли остановиться? Не будет ли кромсать каждого, кто встретится?       Станция за станцией, вот он вышел и направился в низенький домик, букинистический магазин. За прилавком стоял кто-то новенький. Бейджика не было. Аккуратно зачёсанные волосы и едва заметный шрам на полщеки привлекли внимание Мишеля. Потом он увидел огромное количество колец на пальцах. А Евгений тем временем перешёл на английский: — День добрый. Я хочу приобрести книгу об истории английского парламента, а также пару книг из великого Пятикнижия. Для Мишеля это звучало странно, но парень за прилавком улыбнулся. — А что же надо второму гостю? — Томик русской литературы. — Что ж, прошу за мной.       Человек вышел из-за прилавка и, проходя мимо полок, направился куда-то вдаль, за ним последовал Женя. Мишель, стараясь не отставать, тоже поспешил. Петляя по этому огромному магазину, они подошли к самой дальней стене, и продавец открыл дверь. Открылось помещение. В комнате сидели несколько человек, все за компьютерами. Посмотрев на Замятина, они расхохотались. — Слушай, уезжая, ты сказал, что ноги твоей больше здесь не будет. И спустя три месяца приезжаешь снова! — Я кое-как наскрёб на Агату.       Достоевский не слушал разговор, он рассматривал место. Холодный свет, три стола и огромный шкаф с различными книгами, и что-то ему подсказывало, что всё это –справочники по праву различных государств.       Мишель сам не заметил, как растворился из мира. Снова вернулся продавец, но не один. Женя обернулся. Перед ним стояло лицо с фотографии три на четыре. На фоне тех, кто был за столами, они вдвоём выделялись. Оба одеты в классику, оба с пробором на правую сторону. И у обоих взгляд лихорадочный. Замятин невольно ухмыльнулся от того, какая же чертовщина его жизненный путь. Но пришедший не обратил на него никакого внимания и прошёл прямо к столу. — День добрый, Господа, а вы точно отправляете письма? Или, может быть, просто продаёте их кому-то? — Оруэлл говорил резко и с небольшим акцентом, словно долгое время провел вне Англии. Женя пристально смотрел ему в спину, и думал, не искал ли его ещё где-то Джордж. — А почему бы вам сначала не заплатить за эту информацию? Последнее письмо отправляли не отсюда, я ведь прав? — блондин улыбнулся. Женя припоминал, что его зовут Льюис Кэрролл. — Да, и, сударь, не стоит ли соблюдать очередь? Перед вами ещё один человек. А своих мы обслуживаем первостепенно, — говорил Чарльз Диккенс, кто из всего английского отделения был наиболее близок с Фёдором. Замятин усмехнулся, а Оруэлл посмотрел на него оценивающим взглядом. — Верно... Но письма, уж не о письмах Легенде вы говорите? — Откуда ему это известно, вы разглашаете тайны своих покупателей?! — Оруэлл вдруг зашипел на Льюиса, но тот лишь разводил руками. — Мне лично доводилось отдавать ему письма, — пояснил Женя, — Иногда он был не в состоянии читать, мне приходилось их зачитывать. Хочу отметить, что вы весьма напористый человек. Сейчас мне нужна информация об Агате. А кому, как не вам, лучше всех известно обо всех её проколах? Кто ж не читает ваших колонок в газетах? —улыбнулся он. — Что вы предложите мне взамен? — Оруэлл с каким-то недоверием посмотрел на Замятина. — Встречу с Легендой. Кроме того, он просил меня найти вас. И встретиться, он немного приболел, способность его изнашивает. — Что-то странно, что вам нужна и Агата, и я, и вы так ксати знаете Легенду.       Льюис, что сидел ближе всех к ним, повернулся к окну, чтобы скрыть свою улыбку. — Ну знаете... То, что мне довелось видеть кого-то в живую и под страхом смерти сказать, что я его не выдам, если он не попросит, не даёт мне знаний всех ваших писем. Да и Господину Д. нужна та информация об Агате, которая неизвестна широкой публике.       Джордж как-то странно просиял, и Мишель, который всё это время стоял около двери, понял, что снова перешёл из тела в состояние способности. То, что он наблюдал, пугало его. Что Женя собрался делать, почему всё так сложилось, эта непонятная улыбка Оруэлла, письма... Что-то подсказывало, что его используют в этой игре. — Ну так что, составим договор? Укажите меня, Платонова. Я обязуюсь организовать и привести на встречу с Легендой господина Оруэлла. — В документе я бы хотел числится как Блэр, как обычно. Приятно иметь дело с вами. — О, не беспокойтесь, я оповещу вас, как только Легенда вновь будет в городе. Он говорил мне, что скоро прибудет для встречи с вами. Контакты, я так понимаю, смогу найти у вас? — Женя лихорадочно посмотрел на Кэрролла. — Конечно.       После этого Замятин покинул помещение, а за ним поспешил убраться и Мишель. Но как бы он ни пытался догнать Женю, у него не выходило. Тот хорошо ориентировался в городе, не то что Достоевский. Особенно страшно было, что Замятин нырнуть в толпу и из-за маленького роста его не будет видно.       Однако сам Евгений несся на всех парах, стараясь не находиться в скоплениях людей, он шёл в простую гостиницу, чтоб там, уже в номере… Всё в душе кричало, он не мог, он впервые заговорил с тем, кто преследовал Легенду последние полтора с лишним года. Глаз слегка дергался, чувствовалось это. Перед глазами всё еще стоял тот человек. Можно ли его назвать человеком? Не проще ли одержимым? Легенда ему за это время не ответил ни разу, а он продолжает слать письма каждый месяц, и в каждом отчёт о том, что он думает по поводу ситуации, и призыв встретиться с ним.       И он решился на эту встречу?! Конечно, там он говорил уверенно, но лишь оттого, что разговаривать с Достоевским было куда труднее и всегда надо было делать вид, что ты ему ровня. Хотя… Может, убить Оруэлла не такая и сложная задача?       Женя не заметил, как оказался в ванной комнате и включил воду. Как только это произошло, он закрыл дверь и надеясь, что в шуме воды никто не заметит, он начал истерически смеяться. Глупец, об этом же станет известно Фёдору, он вмешается. Обязательно.       Из глаз не прекращаясь шли слезы, а он натягивал на рот улыбку и запрокидывал голову, смеялся во всё горло. Ему казалось, если он сейчас развернёт всё так, как сложилось в голове, он окончательно рехнётся. Было до одури больно. Голова раскалывалась, а он продолжал. Он запускал руку под струю воды, замечал, что нет перчатки, и смеялся ещё больше.       «Что для него Легенда? И имею ли я право убивать Оруэлла? Да, он завладел разумом одного эспера и заставил убить двадцать человек, разложив их на главной улице, а после и того бедолагу убил. Повторял несколько раз. Следит за Гробовщиком. Да. Безусловно, заслуживает смерти. Но почему я не желаю гореть в аду Коле? Булгакову, Фёдору, Анне, да хоть, прости Господи, себе? Разве мы не такие же поехавшие? У нас есть цель? Так и у Джорджа она есть! Он хочет помогать Легенде. Чем я лучше его? Я обладаю какой-то другой юрисдикцией? Я убил отца просто из-за трёх слов, что он сказал. Да я в любом бы случае его убил. Он мешался, он не принял. Я преступник, и похуже Оруэлла. На моих руках столько всего, что можно разума лишиться. Впрочем, кто мне сказал, что он у меня был? Если я убью его, станет ли лучше Лондону от этого? Агату больше ничего не будет сдерживать… А если убить себя? Это бы всё решило, но я на задании. К тому же, создаст ещё больше проблем всем. Как же, черт возьми, страшно. Преступники, мы всего лишь преступники...»       В дверь постучались. Женя боялся её открыть. Но, вспомнив о Мишеле, он всё же сделал усилие, умылся и вышел, протирая лицо полотенцем. — Что вы наплели? Это же тот, кто вас преследовал, вы в своём уме? — Конечно, раз ты здесь – значит, Фёдору уже всё известно. Хотя уверен ему это доложили ещё до того момента, как я покинул базу. Но вот что… Мишель, давайте-ка на эту встречу поменяемся местами. Я буду Платоновым, а вы той самой Легендой. Он вас не видел, уверен.       Мишель поднял бровь и сложил кисти рук около груди. Женя же лихорадочно схватил его за плечи и смотрел ему прямо в глаза. — И что нам это даст? — Я его убью, буду держать на прицеле. Вам всего-то надо сыграть личность, которую он не видел никогда и придумал у себя в голове. Ведите себя как обычно. Сигму мы найдём, найдём, если вы расспросите его не встречался ли он с Одой Сакуноскэ. Я спрошу потом у Агаты…       Женя говорил медленно и с его фирменной улыбкой, но красное лицо и опухшие глаза говорили Мишелю, что с ним далеко не всё в порядке. — Вам не станет от этого легче… — Станет, умоляю, помогите мне, как я помогал вам трижды. Прошу, — Замятин опять засмеялся и отвернулся к окну, — преступники… Да, Булгаков прав. Всего лишь преступники. Но если он следит за мной… Его стоит уничтожить, иначе он помешает и мне, и вашему брату. Вы прекрасно знаете, что он такая же сенсация в мире, Грешник Петербурга тоже разыскивается.       Мишелю стало ещё более неуютно. — Так говорите, словно у меня выбор есть. Дайте разрешение Достоевского, и я выполню то, что вы попросите, — Мишель говорил с пренебрежением, стараясь вызвать отвращение к самой идее убийства Оруэлла. — Выбор? Глупый вы, он у вас всегда был. Но разрешение я вам дам.       Мишель начинал злиться. Его раздражало, что Замятин сейчас словно издевался над ним, хотя всегда был хорошим человеком. Мишель был уверен, что брату нужна помощь, так что такого в том, чтобы стать его орудием? — Знаете, вы с Есей всегда так интересно реагируете на слово «выбор»... — У нас его никогда не было, — Мишель сжимал кулаки и смотрел прямо на Женю, который казался ничтожно маленьким. — Ошибаетесь. Вы изначально могли бросить брата и жить так, как хочется вам, но вы не смогли отречься от прошлого.       Мишеля бросило в дрожь от одной только мысли. Захотелось ударить Евгения. Он словно не понимал, о чём говорит. Если бы он оставил брата?! Мишель перестал сдерживаться. — Вы не были на собственных похоронах и на похоронах своей матери, что уж говорить о том, что они проходили в один день! Вы не видели, как гниёт ваше тело в морге! Вы ничего не знаете обо мне! Я же о вас прекрасно осведомлен. — Но кто вам сказал, что эмоции, которые вы видели – правда? Откуда вам знать, сколько страданий причинил мне «этот» человек? Может, вы видели, как он пытался меня здесь найти? Или как я скрывался от Агаты? Вы хоть понимаете, что в том, что я здесь, я вполне могу винить Фёдора...? Выбор у меня был. В полицию, потом в колонию, а потом служить пропаганде государства, чья политика мне мерзка, либо же овладеть способностью, но быть слугой такого человека. А то, как страдал Коля из-за него? Вас не волновало, нет? Конечно, Фёдор ваш брат. Но вам пора осознать, что он другой человек, что его идеи – не ваша жизнь. — Я оружие.       На этом громкий разговор закончился. Женя ушёл в ванную, курить, Мишель – на улицу. Достоевский искренне недоумевал, неужели Замятин настолько не понимает его? Хотя… если бы его понимал хоть кто-то, кроме Еси, ему бы не пришлось так страдать. В голове вспыхнуло желание как можно скорее умереть. «Почему они могут прекратить свою никчемную, как им кажется, жизнь, когда захотят, а я – нет? Он не понимает, что я всего лишь способность. Всё ещё видит во мне человека».       На душе было мерзко и погано. Так же как тогда, в Петербурге. Они сидели в кафе, а он стоял и смотрел, как они обсуждают план. Раствориться из мира, что тогда, что сейчас, было бы подарком судьбы.       Мишель смотрел на город и понимал, что реальность отличалась от того, каким он представлял Лондон. Светило солнце, люди ходили в обычной одежде. Курили, даже где-то видел граффити... В Англии он не был даже с братом. Агата сама приезжала к ним или Достоевский кого-то посылал.       В этот момент Мишель понял для себя: ему действительно не интересно, что на самом деле чувствуют все эти люди, Женя, Булгаков, Анна, кто бы то ни было ещё, кроме Еси и Фёдора, может и Гоголя тоже. Брат и Гоголь – люди прошлого, они знали его настоящего и с ним были вроде как всегда. Остальные интересны лишь в момент. Что происходит вне его поля зрения с их чувствами? Зачем ему это знать, он всего лишь зритель театра. Еся единственный, кто показал, что он не один наблюдатель за этой постановкой брата. Но Замятин ткнул ему сейчас этим в нос, чем сильно разозлил. Мишель же старался делать вид, что он человек. Ему верил только Еся. По возвращении его снова ждёт Гончаров, который страх как бесил своими попытками раскрыть правду, кем Мишель приходится Фёдору. Последнего Гончаров уважал, но за спиной все смеялись над ним. Только Еся сказал Ивану открыто: "Демон – убийца и прохвост. Просто так организацию Крысами он бы не назвал. Ты ещё поймёшь, кто он", - и Гончаров после тех слов немного осел.       Мишель же, что не видел Есю около недели, вспомнив о нем, начал беспокоиться. Всё ли хорошо? В прошлый раз он жаловался, что плохо видит, что предметы тусклые и размытые, и в этом стерильном белом ничего не видно, кроме теней людей. "Могло ли произойти какое-то испытание, что он пострадал сильно, особенно его глазной нерв? Или это просто обилие препаратов..."       И вдруг он поймал себя на мысли, что не знает, где находится. Вид на речку, парк - все это только что было перед глазами, когда он вышел из гостиницы. Но сейчас... Какие-то бараки, непонятные запахи, шум... Кто-то ругался, бил посуду. Как-то пасмурно стало, и он, не найдя ничего лучше, убедился, что неосязаем, и прошёл в дом. Там была средних лет пара. Двое кричали, разбрасывали вещи и кидались друг на друга. За этим шумом Мишель уловил едва слышный плач. Идя на звук, зашёл в ванную комнату, где сидели два ребёнка, девочка и парнишка. Второй обнимал и успокаивал маленькую и что-то говорил. Мишель не понимал, но ему стало больно. Как всплыли на поверхность осколки его жизни в Москве до смерти.       Он так же успокаивал маленького Федю, когда ему самому было лет пять. Родители ругались из-за того, что Михаил Андреевич опять спустил деньги на азартные игры и самогон. Федя не понимал, что происходит, и только и делал, что дергал Мишеля за руку приговаривая: "Это из-за меня? Я плохой? Я? Виноват". А Мишель что-то говорил, только вот сам он боялся не меньше и винил себя точно так же. Он не выучил урок по фортепиано, отец разозлился и выпил.       Наблюдая подобное снова, Мишель решил сбежать оттуда. Выйдя из того обветшалого здания, Достоевский пытался вспомнить откуда, он пришёл... Но ничего, в голове лишь слова отца о том, как он никчемен, и фраза матери: "Какая я дура, родила ему детей, лучше б вообще никогда этого не делала". Это было будто вырезано в памяти. Он не хотел винить мать в том, что они с братом родились. Но чувствовал, что своим существованием он омрачает жизнь и без того слабой и больной женщины. Фёдору он об этом не говорил, не хотел ему портить детство ещё и размышлениями о том, что он не нужен никому. И после этого Замятин просит бросить Федю? Ни за что.       Сгущались сумерки, и Мишель, ничего так и не вспомнил о месте, откуда он пришёл. Английский его был настолько плох, что даже прохожие его не понимали, или не хотели понимать. Он принял решение идти в место скопления эсперов – обычно это бар, игорные автоматы или казино. И он просто шёл по этому плохому району, ожидая что наткнётся на стычку и так сможет пересечься с Женей.       Обида ещё не прошла, но без него ничего не получится. И вот, наблюдая, как в бараках зажигают свечи или лампы, у кого на что хватало денег, он наконец наткнулся на эсперов и ушёл в тень, наблюдая из щели.       Удар – человек отлетел к стене и больше не встал. Мишель сомневался, что после такого выжить можно, но было ещё два противника. Те тоже довольно быстро были убиты, Мишель даже не понял, когда. И начал опасаться, придёт ли Евгений, – он-де скрывается от Оруэлла. Но тут кто-то позади на чистом русском сказал: «Как мне опротивели эти эсперы... И где, черт возьми, его искать», и голос оказался так похож на Замятина, что Мишель был готов расплакаться от своей удачи. — Здесь, — выходя из тени сказал он. — Отлично, и носи с собой мобильник. — А мы...       Но Женя толкнул его в бок и вокруг рук показалось зелёное свечение. Один из умерших покорно встал и, слегка пошатываясь, дошёл до них.       Мишель понял, что стоит раствориться вновь, чтобы не привлекать внимание. Женя шёл уверенно и разговаривал с трупом на английском. Достоевский не до конца понимал, почему у мертвого нет колец способности и как Женя этого добился. В какой-то момент труп начал меняться, сломанный нос выпрямился, а рана на голове затянулась. Женя продолжал говорить с ним. — Как же тебя угораздило так? — Да, напился, подрался... — отвечал умерший, скрипя и воя от боли       Мишель поражался, насколько реалистично это выглядит. Если бы он верил в счастливое будущее, мог бы предположить, что несчастного отведут в больницу. Но Женя шел тёмными тропами, словно знал весь барачный Лондон и все его притоны. В какой-то момент они остановились и постучали в дверь крепенького домика на два этажа. Мелькнул свет в окошечке, открыл им Кэрролл. Он улыбнулся и, держа в руках керосиновую лампу, показал рукой вглубь дома.       Женя кивнул и прошёл внутрь, всё приговаривая на русском: «Ну как его так угораздило».       В доме всё было куда страннее, чем снаружи. Повсюду были зеркала, и в этом неярком свечении лампы видно было, что дом обставлен антиквариатом. Льюис ничего не говорил. Он завел их в тёмную комнату и долго смотрел на Женю. Замятин хмыкнул и отпустил свою способность. Тело упало моментально. Здесь Мишель заметил несколько зеркал, и все они были покрыты тканью.       Кэрролл стянул одну из занавесок, взял руку мертвого, прищёлкнул пальцами и исчез с лампой в зеркале. Оставив там мертвеца, вернулся из зеркала и занавесил его всё той же чёрной тканью.       Замятин и Кэрролл прошли дальше, всё так же не говоря ни слова. И тут Льюис спросил на ломаном русском: — Не хотите ли чаю? — Спасибо, откажусь.       Они продолжили идти к выходу. Только сейчас Мишель осознал, что по вечерам Льюис выглядит по-другому. Ещё сегодня утром он был в растянутой жёлтой кофте, с гнездом на голове и стаканчиком кофе в руке, а сейчас – фрак без рукавов, брюки, отглаженные по стрелкам, рубашка с высоким горлом, а волосы уложены. Женя тоже выглядел иначе, но скорее в худшую сторону.       Когда они вышли из дома, Мишель прекратил прятаться. — А сейчас мне надо привести себя в порядок, и мы отправляемся на встречу с искателем Легенды. Да и вас надо привести в надлежащий вид... Надеюсь, у него найдутся вещи вам впору.       Мишель с ужасом осознал, что за то время, пока его не было, Замятин не передумал убивать Оруэлла. Но, так или иначе, вынужден был следовать за ним... Он шёл, грызя попеременно губы и ногти. Путались ноги. Куда его ведут в этих тёмных неосвещенных местах? К кому они идут? Замятин не выглядел как человек, способный иметь больше трёх друзей. Да и по возвращении из Англии он ничего не рассказывал, кроме того, как в университете было нелегко и про Джорджа с Агатой.       Женя достал ключ из кармана и открыл дверь здания, которого почти не было видно, оно словно сливалось и первые несколько секунд вовсе казалось картонным. Новое место выглядело несколько странно. Там не было людей, на которых надеялся Мишель, никого не было. Пустые помещения они проходили с необычайной скоростью, наконец дошли до душевой и шкафа с одеждой. Мишеля отправили искать себе наряд на встречу, Женя ушёл в душ.       Неужели это место, где Фёдор специально для своих служащих обустроил прибежище и спасение от полиции?       За стеной шумела вода. Мишель в свете старой лампы рассматривал дверцы шкафа. Обычные белые, встроенные в стену. Да и в целом комната подозрительно напоминала по обстановке их детскую. Две кровати, застеленные идеально ровно, стол и даже ковёр такой, как он помнил. Мишель странно чувствовал себя здесь. Обои в мелкий цветочек, они рябили в глазах. Казалось, что, если он сейчас выйдет из комнаты, его будет ждать зал с пианино и работающим радио. Отцом, что опять уснул за газетой. Но понимая, что этого всего нет, он просто, сам того не осознавая, расплакался от досады, душевно вернувшись в те времена. Он просто не был тогда готов, что его хрупкое счастье так сломается. Но тут он задумался и открыл дверцы шкафа.       Смотрел на одежду разных фасонов, и тут...Его концертный костюм. В голове пронеслись ощущения последнего дня реальной жизни. То омерзение от вида пьющего отца, родственников, матери, которая с фальшивой улыбкой покашливала, словно пыталась скрыть, что ей осталось недолго. Его просили показать парадный костюм, в котором он будет выступать. И Федя, что сидел рядом и сверлил взглядом бутылку водки, зная, что под столом стоят ещё три. И отец, который заметил взгляд. — Ну можно и тебе налить, ты уже большой. — Нет, спасибо, отец, я не хочу, — Федя сказал это максимально дерзко, как мог. — Разве я спрашивал, хочешь ли ты? Я и Михаилу налью. Вы должны почтить память деда. Лучше здесь, в кругу родственников, чем в подъездах с дружком. — Отец, правда, не стоит. И Коля не пьёт, — ответил Мишель, зачерпнув вилкой салат, — да, вы говорили что-то там про съезд партии.       Андрей Михайлович рассмеялся. Но все же налил и Фёдору, и Мишелю. Младший закатил глаза. — А что до эсперов, собак этих нерезаных, их надо убить. — Не думаю, что они такие плохие, — Федя посмотрел на стопку и с отвращением фыркнул.       Все родственники ополчились, за что братьев потом отправили в чуланку на соль стоять. И в тот момент Мишель сказал... Как сильно он ненавидит эту жизнь, как хотел бы сбежать.       Сейчас, стоя с этим костюмом в руках, он начал кашлять. Да так сильно, что свернулся от боли. Над ним словно посмеялась судьба. От всего этого стало так тошно. Как он может говорить что-то Фёдору, если его последние слова буквально были про, то что он хочет сбежать? А Фёдор в Лондоне воссоздал их комнату и даже сохранил его костюм... Вот только когда? Он не видел этого в руках у Фёдора, да даже у Коли. Неужто по новым меркам сшил точно такой же? Нет, он его ненавидит наверное, зачем ему это?       Раздвигая вешалки с одеждой, он заметил, что в глубине стоят коробки с обувью, но, что более интересно, там был футляр для виолончели. Мишель бросил на пол вещи и залез в шкаф, вытаскивая чехол. Внутри лежал инструмент. Ту виолончель отец не выбросил даже, когда Мишель умер, а Фёдор пропал. Он просто перед смертью положил её в шкаф. Все эти совпадения... Как Мишель помнил, он уже начал сомневаться, что на дворе 2010 год. Сейчас же не 1994? Не июль? — О, я так понимаю, всё-таки что-то нашлось, — голос Жени прорезал это ощущение, но не прогнал полностью. — Почему здесь всё как... — Гоголь такой подарок на день рождения попросил. — Коля? А вы... У вас тоже есть комната, созданная по вашим воспоминаниям? — Нет. Я не знаю, чем эти двое руководствовались, когда создали это, но, видимо, память о прошлом им все же дорога. — Яновский, снова ты меня выводишь на эмоции...       Женя не понял о ком он, но вытащил неприметные вещи: джинсы, рубашку в клетку и кеды. — Душ вы знаете где, — и ушёл, оставляя Мишеля наедине со своими мыслями.       Жене надо было максимально неприметно выглядеть на встрече. Там он Платонов, посредственность из огромного количества людей, о которых никто не вспомнит. Из Мишеля же надо сделать того, кого ожидает увидеть Оруэлл. Если верить письмам – педантичного, аккуратного, пунктуального и спокойного. В общем, подобие себя, только без шуток. И курения. Лучшим, чем Женя может быть.       Замятину было смешно от этого. Пока перед Джорджем будет стоять Легенда в прямом смысле этого слова, – лишённый личности, прекрасный во всем человек, – он, Женя будет самым тёмным существом в этот момент. Он был уверен, в следующий раз, когда увидит Оруэлла, — в нём взыграют все негативные эмоции. Нужно будет только держать ровно пистолет, чтоб поймать момент и выстрелить.       Однако... Женя не был уверен, что ради себя он сможет уничтожить человека, лидера противовеса Агаты. Часть информации он получил сегодня днём, а часть должна была поступить после встречи. Однако Жене хватало и того, что у него есть на руках.       «Смогу ли я ввергнуть в пучину неразберих город? Мне достаточно того, что Агата хочет сделать из эсперов скот, прислуживающий правительству, почти без прав. К тому же, она придерживается империалистических взглядов. Это может развязать ей руки. Может стать автократом... Её способность похожа на Ахматовскую. Только человек исчезает сразу, и все забывают о нем. В сущности, если бы она хотела, она давно бы прихлопнула Оруэлла, но она не считает его угрозой. Может, всего лишь завистником. Но если я убью его, в обществе будут волнения, а эсперы... Он же не только Агату критикует, те пойдут ещё на большие драки, а Оруэлла возвысят как великомученика режима Агаты. Это не та смерть... Но он! Как Кристи сдерживаться? Принимает его за равного? Или просто, для галочки, но не осознаёт насколько сильно его мнение? С другой стороны, если бы мнение было действительно сильно, на неё подали бы импичмент»       Женя стоял перед зеркалом и думал, позволительны ли его эмоции вообще? Может, просто попросить его через Мишеля в ультимативной форме больше не творить непотребств в поисках Легенды? К тому же, он уже давно задумывался о том, чтобы сложить полномочия. Надо всего ничего – дождаться момента, когда он будет свободен, перед этим переписать все деньги, скопленные за десять лет, на Александру. Но это потом, сейчас нет времени на это, придётся пересказать смысл всех писем Мишелю. Морально надо подготовить себя, чтобы не выдать какую-то нелепицу из эмоций. Мишель уже видел достаточно его промахов. Надо вернуть образ спокойного и стойкого человека.       Он вернулся в комнату, где оставил Достоевского. Мишель стоял уже чистым, даже волосы просушил, где только смог. И в костюме. — Заплетите волосы. Надо, чтобы вы выглядели аккуратно. Ваша длина и тот статус который вы на себя натянете, не позволяет, — чётко и спокойно сказано. — А разве кто-то знает, как выглядит Легенда? — Нет. Но у Оруэлла есть определённое представление, и если бы он его видел лысым рокером, я бы не вас заставлял играть эту роль. Вы готовы выслушать все письма? — Но... У вас ничего с собой нет. — Он настолько въедчиво пишет, что я запомнил их все. Почти дословно.       Они сели на стулья, и Женя начал рассказ. Сначала Мишель слушал и параллельно плёл косы, но в какой-то момент он прекратил и просто смотрел на Женю. Тот выглядел чёрство и без эмоционально. Тембр был ровный. Но те призывы, что он читал по памяти...       «Прошу, вернитесь в дело, совсем скучно без вас. Понимаете, вы так будоражите ум, но когда от вас нет вестей, я совсем тускнею. И тем больше я хочу найти вас. Ваши мысли, идеи, движения, я словно вижу вас, вы прекрасны, хотел бы я увидеть вас среди мёртвых, что танцуют.»       Мишелю с каждым словом всё сложнее и сложнее было говорить, что человек этот нормален. И он заметил, что Замятин, не сбавляя темп и громкость, плакал. Беззвучно, даже не шмыгал носом, слёзы просто шли из глаз, но он продолжал говорить. Достоевский не представлял, что происходит в душе у этого человека. Заявления о том, что он абсолютно понятен и его мотивы тоже, что к нему хотят присоединиться, при том факте, что и способность, и роль Легенды были самому Евгению ненавистны, даже Мишеля раздражали. Как можно такое говорить человеку, которого ни разу не видел? И эти попытки встретиться в церкви... Женя никогда лестно о христианстве не отзывался. А Оруэлл словно был уверен, что Легенда верит в бога и делает это всё ради рая на земле. Теперь он понимал, что имел ввиду Замятин, когда говорил, что Оруэлл совершенно точно тронулся головой. Но все еще не понимал, намерен ли Женя действительно его застрелить. Может, эти слова о том, что он его убьёт, – лишь крик души, что он больше не может терпеть?       Замятин закончил, от слёз не осталось и следа. Он просто поднял бровь. Женя следил за тем, как менялись эмоции на лице Мишеля, и хмыкнул. — Это не все, конечно, я очень многое пропустил, но важные детали пересказал все. Вам же известно об Оруэлле достаточно? Вы видели его сегодня утром. Что будете говорить? — Он мерзавец, каких свет не видывал.       Женя улыбнулся и поправил галстук Мишелю. — Ему только не говорите. Скажите, что письма были не совсем приятны и что вы не его мамочка, чтоб потакать его желаниям. Это все, чего я хочу от вас. Говорите с ним чётко, размеренно и немного дружелюбно, покашливайте в ладошку и говорите, что на самом деле способность вас сильно износила. Что вы уже далеко не тот, кем вы были когда-то давно на заре юности. Я думаю, с этим вы справитесь. На его елейные речи отвечайте, что вам лестно, но оставаться в Англии вы не будете и приехали только потому, что давно уже было пора расставить точки над «i», — Женя закинул ногу на ногу и начал курить, — И на этом моменте я его убью… — Вы точно этого хотите? Я понимаю, получать такие письма мерзко, слежка тоже, но… — Понимаете, мне надо понять, кто выживет из ума первым – Агата или Оруэлл. Агата охотиться за вашим братом, а Джордж за мной. И оба они весьма не в себе и обладают силой. На руках Агаты много крови и военного в мирном времени. Но Оруэлл убил двадцать одного человека, чтобы привлечь моё внимание. Агата же хочет наказать Фёдора за его поступки и бесчеловечность, к тому же она ищет и меня. Ведь я, как Гробовщик, в её религиозном мире оскверняю души умерших. Это тяжелый выбор. Я могу сохранить жизнь Оруэллу, если он выполнит обещание, что он не будет больше творить эту околесицу. Но только если я выберу это, мне придется уйти самому.       Мишель смотрел, как Женя спокойно объяснялся, чего он не делал никогда, но отчего-то было на душе паршиво и тяжело. Замятин определенно страдал от этой дилеммы. Да и сам Мишель не знал, что тот выберет. Всё, что он мог, – донести слова до Джорджа. И если реакция покажется убедительной, то Женя оставит того в покое? И предпочтет умереть сам? — Почему с таким сложным жизненным кризисом вы всё ещё не на веществах? — как-то в сторону задал вопрос Мишель. — Если я потеряю контроль над ситуацией взамен на облегчение, из меня слепят то, что угодно государству. Мне, знаете ли, даже умереть от плана вашего брата не так страшно, чем стать послушной деталью и уничтожать без разбору бесконечное количество людей, ставить их на ноги и убивать ещё больше. Я полезен любому государству, а любое нынешнее государство отягощает меня. Быть может, в утопии, где нет войн и конфликтов, я был бы спокоен, но мне кажется, я не смог бы так жить. — Тогда… раз мы оба хотим одного и того же, чтобы всё прекратилось, может и вы мне поможете? — Буду рад выслушать, как только выполните моё поручение. Я и так обещал вам помочь найти Сигму. Фёдор дал мне разрешение на вмешательство в ваше испытательное задание в обмен на то, что вы проявите себя здесь. На этом до свидания, мне надо сделать ещё много чего. Было бы неплохо поспать… — Да…       Мишель проводил его взглядом. И когда Женя скрылся за дверью, выдохнул. В душе остался осадок. До этого момента он не замечал, как они похожи. Встав перед зеркалом, Достоевский смотрел и не понимал, как сыграть убедительно. Проговаривал слова, которые хотел сказать бы Джорджу, но не понимал. Мыслями он возвращался к Жене и Есе. Корчил рожицы. Честно, он давно не видел своего отражения, но рассматривать его не хотелось.       В голове застыл укоризненный взгляд Еси на Замятина. Это то, что он видел? Видел, как человек устал и не может дальше так жить, и ему было тошно от того, что как минимум трое в комнате думают об этом? Это он имел ввиду, говоря: «Боюсь, я не выдержу ваших черных людей». Что они говорили? Особенно Замятинский...       Мишель прислонился головой к стенке и уснул, погрузившись слишком глубоко в эти мысли.