История Крыс

      В кабинете стояла напряженная тишина. Слышно только как делает оборот секундная стрелка. Окно закрыто, и шум улицы не проникает в помещение. Гоголь смотрит на отчеты разрушения за вчерашний день. Страница за страницей, и это только грубые подсчеты, и голые цифры. Через полчаса – вечность спустя - будет тайное совещание между Тонедой и Тонаном, от того, секретарь должен проверить все документы и факты, сверить и принести на стол.        Кончики пальцев заметно подрагивают, на подушечках скопился пот, и Гоголь попеременно по вытирает об платок, то перелистывает страницу. С укола прошло уже больше недели, поволока с разума потихоньку сошла, и уже не было такой скованности мысли и действия. Однако, тремор все ещё сохранялся, как и неусидчивость, ощущение, что ноги зудят от самой кости. Сидеть на стуле больше минуты было сущим наказанием и адом, но приходилось терпеть. И зудело все больше, от того подрагивали колени. Ноги то вытягивались, то сплетались в косу, то подгибались или складывались в позу лотоса. Туфли предусмотрительно были сняты. И обратно лицом в листы. Снова перечитывать строчку за строчкой, чтоб ничего не понять и вновь…       Все эти бумаги не вызывали никакого эмоционально отклика. Толи от того, что нейролептик пролонгированного действия глушит все эмоции и тревогу в особенности, толи от того, что Гоголя уже ничего не интересовало. Не было желания здесь находится. Но в городе опаснее. А от Фёдора с вечера не было никаких сведений. И знание собственной функции в плане не давало особо смысла и желания дальше находится здесь. Хотелось сбежать в лес, в заброшенный сад и ничем больше не страдать и там умереть. Прямо сейчас. Но стрелка делала еще один оборот и сурово напоминала – такое случится не раньше, чем через два дня. Когда родится новая вселенная, а эта сойдется в точку. Прошло менее пяти минут, как Гоголь сел вдумчиво читать отчет.       Если две недели назад, час – невыразимо глупая мера, потому что единого хода времени и его ощущение не было. Час - как миг, и час - как век. Но сейчас – вечность. Все как застыло, теперь не тридцать кадров в секунду, а три тысячи. Больше. Голова болела от такой нагрузки. И все равно раз за разом он заставлял себя вернутся к пятой странице отчета. Достоевский доверил одну из самых важных частей плана. И если оба хотят уже уйти на покой, как можно его подвести? И вновь пытаясь сконцентрировать внимание возвращался к страницам и обреченно вздыхал.       От бесконечных перечислений, цифр и бюрократического стиля письма клонило ужасно в сон. Зевал и продолжал сверять с своей записной книжкой. Пока все правильно и так как рассчитывал Фёдор. Вроде...? До чего мутило от повторяющихся иероглифов, чисел. Все казалось, что он и русский-то забыл, а тут японский.       Стрелка двигалась по кругу, ноги ломало от изнывающей тянущей боли. Каждый раз, когда спрашивали: как это ощущается, Коля не находил ничего сказать кроме: «нервы медленно тянут из тебя, накручивают на холодный прут». Но это даже близко не стояло. Что там люди говорили по поводу куклы Вуду? Вот его лекарства это хуже всякой проклятой куклы. Он и без Юмено спокойно сам мог сходить с ума. Он и без проклятий добровольно подписывался каждый раз на эту изничтожающую боль. Но лучше смерть, холод и постылые мысли, чем вновь, обратно в агонию, в ад. Бога нет. А если бы и был, то Коля все равно бы ему не поверил. Ад не страшен, после такой пытки разума.       И вновь лицо в бумаги. Символы, символы, да кончится это когда-нибудь?! Конечно, кончится. Но прошло всего восемь минут, как он разбирал всю эту кашу. А могли бы сами эсперы, Тонан, да кто угодно! Почему он? Вот снова смотреть и читать. Снова лица. Мир сошел с ума. Но, наверное, все же первым в этом ряду сумасшедших был он сам и не ему осуждать мир за безрассудные поступки.       Через мучительно долгие полчаса Гоголь собрал все бумаги, нацепил на лицо приветливую улыбку, и пошел в кабинет.       Тонан о чем-то говорил по телефону. Секретарь улавливал отдельные слова, но особо не слушал. Сделал поклон и положил пачки бумаг. После чего встал по струночке, ожидая хотя бы жеста в ответ. Лениво махнули. Секретарь, с учтивой улыбкой кивнул, и так же строго и ровно вышел. Сел в приемную, просматривая лист дел на сегодня, совещания, встречи. Оформить справку. В кармане неприятно прожужжало. И дрожь отщепила кусочек металлической пружины. Секретарь на долю секунды Гоголь. Но умело поправив очки, пружина вернулась в строй. «Ключ будет сейчас. Библиотекарь скоро придет. Нужна справка. Забери», - нечитаемое-холодное лицо секретаря не изменяется. Только в очках блестит свет от экрана компьютера.       Открывает один из ящиков, достает печати, распечатывает, стрелка часов проворачивает круг. Пружина вот-вот готова сорваться. Звонок на телефон. Зажимает кнопку. — Сейчас придет Господин Тонеда, пусть без очереди и никого не пускать. Если понадобишься позову. — Да, Господин Тонан. Кнопка отпущена. И запущена новая программа, пружина часов закручивает себя еще больше. Ожидание томительно. Металлический блеск в глазах, пустое лицо. Поправляет свои черные волосы. Слегка касается уха. Сам же меняет позу в кресле и начинает сводить таблицу совещаний.        Успел пройти легкий дождь за окном, а стекло высохнуть, прежде чем на пороге приемной появился Тонеда. Секретарь встал, поклонился, проводил в кабинет и закрыл дверь. Вернулся за свое место и вновь поправил волосы у ушей. — Начну без предисловий и церемоний, дело действительно важное. Я пришел с вами посоветоваться, и сейчас скорее не как министр внутренних дел, а просто ваш старый знакомый. Что бы вы сделали, наблюдая за своей ошибкой, сделанной больше десяти лет назад? Ведь я тогда поверил Сосеки в необходимости существования Детективного Вооруженного Агентства и Портовой Мафии. Поверил его авторитету. Вы же всегда терпеть не могли саму суть этих двух организаций, они мешают ходу дела и исполнению своего долга Министерству Юстиций. Но вас тогда не было, а предыдущий глава и заместитель поддержали идею Сосеки. Что бы вы сделали, наблюдая этот кризис? Тонеда вздохнул, голос был спокоен, но двигался тяжело. — Вы Верно говорите, что сама идея разделения монополии насилия с некими криминальными по сути своей элементами была попросту самоубийственной. Это ведь был только вопрос времени, когда они начнут кусаться меж собой, следующий этап – попытка пойти против государства. Уж поверьте, они знают, что закона им нет, и никогда не было. Это себя они властью считают. Только у власти есть право на безнаказанное насилие в сторону всех граждан, только государство может забрать свободы у человека и распоряжаться жизнью миллионов. И все, что мне известно, собранное в этих бумагах – говорит одно. Вы должны объявить проигравшего в нынешней их стычке насмерть виновном в этом ужасе. Передать дело суду, и там уже наши люди будут их судить. Они не подчиняются ни нам, ни министерству обороны. И главное, чтоб дело осталось в русле гражданских, а не вышло на военный трибунал. Тонан рассуждал и действительно был резонный вывод из тех бумаг, что отдал секретарь. — И что же вы считаете, кто проиграет в этой битве? — Агентство. Они уже порядком заигрались, но в самом деле у них нет особой силы, если сравнивать с мафией. — А нет ли случаем здесь вашего личного интереса, в том, чтоб они проиграли? Ведь вашего отца убил Фукудзава Юкити. — Мне нет смысла убивать этого предателя. Его нужно предать суду. Он дезертировал, не был мобилизован и позволил себе убивать тех, с кем в правительстве не был согласен. Срок исковой давности по этому преступлению никогда не истечет с новыми законами. — Стало быть вы полностью уверены, и у вас даже есть доказательства? — Это непреложный факт. Как и тот факт, что Мори Огай не последний из-за кого мы потерпели поражение в войне. Ведь он не захотел передавать Ангела Смерти в другое подразделение, где она была более важна и нужна, и все пытался в точности исполнить свой план о бессмертной армии. — Вы же знаете, что прошлое правительство заставили подписать мирную. — И знаю, что их помыкали именем Грешника Петербурга. Как нужно было низко пасть, насколько должна была прогнить система, что можно было манипулировать таким именем! —Но ведь Главный Грешник, как и Гробовщик имена с крайне серьезной репутацией. Они действительно непредсказуемый фактор, который всегда сбивает все карты. Даже не беря в расчет имя это одного человека или организации, сам их авторитет и слово… Наверное по силе, сравняться с транседентами Войны. Это только слово. Только подумаете, если они начнут действовать активно. Разве можно упрекать бывшего главнокомандующего и всех остальных принимающих решения в страхе перед восстанием, революции и прочего? — О! Могу с вами поспорить. Именно тот факт, что Фукудзава убивал генералов, министров и прочих ответственных людей во время войны и сделал таким образом возможным сам факт принятия такого решения. Не было лиц, которые могли противостоять. Не было лиц, с которыми было возможно посоветоваться и управлять ситуацией. Он их всех убил. Разве это не безумие, что такой человек стоит во главе организации, что представляет и разбирает дела эсперов и мирных граждан? Грешник Петербурга не получил бы такого влияния на мир, если бы не этот инцидент. — Но почему вы считаете, что Агентство проиграет? — Они после тумана лишились своего последнего козыря. Дазая Осаму. И раз Мори больше не зачем оставлять в живых оставшихся детективов, он и решил действовать на уничтожение при первой попавшейся возможности. — Вы выяснили почему они столкнулись в этот раз? — Да, служащий агентства, украл форму у сержанта полиции Митамуры и напал на Босса Мафии. До этого, ранним утром был найдет Фукудзава раненный. И видимо заместитель директора не уследил, раз напали на Огая. — Я думал, они после тумана не будут еще долго встревать в конфликты. — Нет, я же сказал, Мори увидел в этом шанс заполучения единовластия над миром эсперов Йокогамы. Вы с ним уже эту песню проворачивали, не помните? А я помню. Мимики и творящийся ужас после них. Вы пошли на соглашение тогда. Вы дали им легальное разрешение использовать своих эсперов. И с тех пор мафия только набирала и наращивала свои активы. Чего только стоит их привлечение детей подростов к своей работе. Девица-дочь агентов с Шираюки, и другие. Тоже случайная ошибка из-за авторитета Нацуме Сосеки, или вы все же с ними в сговоре и имеете процент от их деятельности? Думаете, я не заметил, как ваш секретарь часто обращается за услугами к Семи? А может вы хотели закрыть глаза на тот факт, что их бомба замедленного действия, Кюсаку, сбежал от них, и именно это посеяло конфликт, который развился в тумане? Только вдумайтесь, из-за людей которых вы покрывали годами, сейчас где-то на свободе ходит чудовище, которое больше не имеет даже противника, что может остановить его. И что будет, если его подберут люди Грешника Петербурга? Не думали какой хаос они смогут устроить потом? — И почему же вы хотите объявить тогда виновными Детективное Агентство? — Потому что они проиграют. А кроме того, вы заберете после этого лицензию у них, и они отправятся под следствие. Лицензию у Портовой мафии вы тоже заберете. Многие, кто повязан с ними в верхушке потерпели сейчас просто крах своих ресурсов. Они и до этого разрушали город, но чтоб сразу после тумана, где было уничтожено несколько районов подчистую, через неделю идти снова глобально сражаться с детективами – такие выкрутасы терпеть уже не будет никто. Это то что думаю я. Но что-то я сомневаюсь, что вы меня послушаете. — Кажется вы слишком резки в своих действиях. — Нет. Я наоборот скован по рукам и ногам из-за вашей истории, не могу пойти и выслать на поимку этих балагуров отряд эсперов. Потому что по вашей милости, у меня вообще нет во владении таких кадров, они все ушли либо к вам, либо к жабе и гадюке. Это вы медлите. Вы до сих пор не открыли дело. Даже военным его не передали. — Чтож я вас услышал. Если мне потребуется помощь и ваша разработка «Глаз Бога», я к вам обращусь еще раз. С этими словами Тонеда встал и вышел из кабинета. Секретарь, завидев его, встал поклонился, сел обратно. И вновь коснулся уха. Вздохнул и вытянул ноги. — Никто не заходил? – раздалось из трубки рабочего телефона. — Нет, - сухо и бесцветно ответил секретарь. — Вот и отлично. Треск закончился. Телефон положили обратно. Секретарь вновь накрутил пружинку в ожидании. А тем временем Сигма стоял посреди лестничного пролета и выжидал, когда Тонеда выйдет, чтоб заполучить страницу из романа. Фёдор сказал, что это краеугольный камень всей истории, и теперь, чтоб Сигма поистине стал свободным, нужно будет пырнуть ножом Тонеду. Что-то подсказывало, что лезвие было отравлено. Секунды медленно тянулись. Опасаясь, что его найдут, заметят, что в здание министерства пробрались по черному ходу люди с оружием… страшно. Сам он переодет в невзрачную офисную одежду, на голове парик, на глазах линзы.               Тревога словно собралась в одну точку и пульсировала в затылке. Дышал он прерывисто и тяжело. Выдыхал на счет и задерживал дыхание в надежде восстановить ритм, но выходило скверно.               Хлопнула металлическая дверь. Вдох. Раз. Шаги раздались в начале лестницы. Два. Нож аккуратно прячется в рукаве. Три. Вспоминает все знания языка, что в его разум насильно впихнули через способность. Синтаксис. Лексика. Звук. Четыре. Шаги все ближе. Пять. На лестничной площадке выше видно, как разворачивается лысая голова. Шесть. Сигма делает шаг на ступень ниже. Семь. Встает к перилам. Восемь. Они встречаются взглядом. Девять. Сигма идет вперед. Десять, блеск лезвия. Левая рука движется. Удар. Выдох. От неожиданности Тонеда ничего не находит сказать. Пятится назад. — Отдайте книгу. — Что…? — Либо вы говорите, где страница книги, либо вы сейчас же умираете. — Я не собираюсь… Но Сигма больше ничего не спрашивает, и просто толкает Тонеду вниз по лестнице, и в этот же момент применяет способность. Тяжесть в голове, тошнит от перегрузки информации, и хочется спать. Но результат достигнут. Противник потерял сознание от количества влитой в него информации.               Десять. Сбегает по лестнице вниз, к черному ходу. Девять. Срывает с себя одежду, и выворачивает рубашку, отстегивает рукава, пиджак убирает в сумку, переодевает штаны на джинсы, и выпадая из туфель, натягивает кеды. Все это, как и дипломат в портфель. Шесть. Железная дверь черного хода хлопает. Пять. Быстрыми перебежками вне камер на выход. Четыре. Добегает до угла, а дальше вниз, вниз, вниз подворотнями к машине. Три. Выкидывает в обозначенную урну портфель. Два. Подъезжает автомобиль. Один. Дверь хлопает, и они уезжают вдаль.               Тяжело дыша, он сгибается к коленям и пытается отдышатся. Бок болит и все ещё тошнит. Горло горит. Последние четыре минуты и вовсе темно в глазах на половину. Разум уже отказывает, Сигма уже почти отключился. — Куда мы едем? — В место, где сможем скрыться. Спи. Голос женский, вроде. Он расплывается искажается пропадает. Не ясно ничего. И проваливается в черную мглу. Она обволакивает и утягивает в себя.

***

Юмено стоял около окна. Внизу проезжая часть, но ее закрывали кроны деревьев. Он припал лбом к стеклу и пытался высмотреть. — Думаешь, что что-то увидишь там? Юмено улыбнулся и обернулся назад. Там тени дверного проема стоял Фёдор. — А разве это не так? Хотя бы бегущих в ужасе людишек! Легкий смешок в ответ. — Забавно. Иногда мне кажется, нет более мизонтропичного создания, чем подросток. — А мне сказали, что мы похожи. Голос язвительный. Юмено вновь оборачивается и показывает язык. Достоевский ухмыляется. — Пушкин значит… Чтож, ему все равно терять больше нечего. — Почему вы столкнули их? Зачем вам именно так их наказывать? — Разве это я их заставил друг с другом собачится? Они могли сесть за стол переговоров? Могли. Сделали ли они это? Как видишь, нет. Я им не говорил и слова, что они не могут объединится и пойти искать меня. Но как можно было заметить, они всегда прежде чем придут к адекватному решению или хотя бы сотрудничеству – будут воевать как в последний раз. Когда особь пожирает другую особь своего вида – это называется каннибализм. Именно этим они сейчас и занимаются. Не в силах в моменте откинуть свои предрассудки и посмотреть на картину общим планом, грызутся и обгладывают кости друг друга, да смеются. — А… Кто такой Грешник Петеребруга? Вы с Анной говорили, кто это? — Правильное и полное имя – Главный Грешник Петербурга. Это воплощение ужаса и страха любого преступника и государства. Потому что он может найти информацию на всех и все в этом мире. Эйс говорил мне, что я упустил момент служить королю информационного мира. Смешно. И Юмено оскалился. И Достоевский наклонил голову и лихо улыбнулся в ответ. Он все понял.  — Кто-то перешел ему дорогу из агентства?  — Глава детективов использовал это имя чтоб остановить войну. Он сказал, что в ином случае, если не подпишут мир стороны, Грешник просто устроит революцию в их странах из-за того, что доберется до книги первым. Фукудзава платит по счетам. Не стоило угрожать такими словами. —«Бойся своих желаний, Юмено, они имеют свойство сбываться», - так он мне говорил. Первый раз я это услышал, когда сказал, что хотел бы больше играть. — Игры Осаму – всегда изощрённые пытки. Но как удивительно, что он не смог взять под контроль твой разум… — Разве я мог дать хоть один шанс? Я видел, что стало с Аку. Одно слово, и он готов на все. В той темнице, в том ужасе и аде, был только один человек, что всегда был на моей стороне. Это я. Я никогда не был одинок там в темнице. Фёдор хмыкнул и прошел в комнату, сел на диван. —Теперь мне ясно, что он имел ввиду. Ты когда-нибудь видел галлюцинации? Мальчик промолчал. И уже полностью повернулся к Достоевскому. Взгляд его стеклянен, а лицо превратилось в маску. Эти слова всегда обрывали в нем связь с реальностью. Сейчас перед глазами вспыхнули все болезненные воспоминания, ощущения. — А вы? Вы когда-нибудь… вы знаете что такое сходить с ума? Хоть кто-то из них знает какого это сидеть и видеть, как тень становится твоим самым страшным страхом. Боятся, каждого шороха и умирать от боли, причины которой нет, кроме твоей головы. Знает хоть кто-то..? — Гоголь. Лучше всех на свете знает. Я же – только мог видеть, как это выглядит для наблюдателя. Тихо, но четко. — Мне иногда кажется, что вы родились из той тени. Что вы не можете быть реальным. Я хочу видеть, как все они страдают, но не могу. Меня тошнит. Я бы хотел убить каждого собственноручно, быть может даже вас. Я… Поэтому согласился. — Я знаю. Не мог не знать. Осталось терпеть совсем немного. И мне, и тебе и этому бедному миру. Немного и всем станет разом лучше. Я бы мог вам с Колей дать поговорить. Однако, для него хотя бы одно воспоминание о том, что когда-то было – кончается обычно весьма плачевно. — Его друг, он..? — Если ты знаешь имя Грешника, то и имя Гробовщика тебе должно быть известно. Он действительно мертв. Я лично препарировал его труп и хоронил. Перед глазами порой до сих пор стоит этот мертвый пустой взгляд зеленых глаз, и Гоголь что рыдает обессилено рядом. — Тогда ваш безумный друг — это Шинель. — Я не сомневался в твоей смышлености. Я не буду мешать. Потому что мне пора уходить. Ты здесь, потому что это безопасное место. Но помни, что я приду совсем скоро, и тебе нужно будет сыграть в последнем акте этой пьесы. На этом Фёдор встал и отряхнул свои штаны. Вышел из комнаты. По щеке катится слеза. В прихожей раздались шорохи одежды, и обуви. Колени встречаются с полом. Хлопнула дверь. Юмено хватается за голову и беззвучно кричит. Рот в гримасе и только тихое сипение. Выпрямляется. Трет глаза, и снова весь сжавшись, лбом почти касается пола. И вновь едва различимый хрип из глотки. «Не может все так быть хорошо! Они ведь все предавали до этого! Не может, они не могут знать какого это». Холод, боль и стучат зубы. Закусывает рук чтоб никто из людей даже не догадался о плаче. Нельзя привлекать внимание. Разве может существовать столь добрый человек как Фёдор? Разве это возможно? Он действительно тень. Да-да... родился из его тени. Это его голос Юмено слышал в своей голове. И не хотелось верить, но он уже полностью отдал себя. Достоевский же знал. Все знал. Не мог не знать.

***

Спустя несколько часов от того как Тонеду нашли раненым и без сознания на лестнице, секретарь зашел к Тонану. — Внутреннее расследование показало, что Тонеду мог ранить Эдогава Рампо. Его видели выходящим из здания, но в самом здании никто его не видел. — Паршивцы! Опередили. Знали же, что он сюда пришел. Рампо не идиот, знает, что я давно точу зуб на директора. Вот и воспользовался! А ведь Анго лоялен этим и поэтому он не заберет у них лицензию. Паршивцы. Голос гневный, комкает бумаги на столе, и рвет записки. — Однако, из проверенных мной источников поступила информация, где находится страница книги. И что через нее можно найти весь артефакт. — А вот это уже интересно! Продолжай. В глазах блеснул азарт, Тонан что не на шутку был разозлен, поймал ниточку надежды. — Она находится в архиве МВД. Я могу ее достать. Мне нужно разрешение. — Будет. Все будет. Иди, я тебе дам эту чертову бумажку. Мне нужна эта книга. Опереди, пока ее не нашел Анго и не переписал так, что вовсе не виноваты детективы в случившемся. — Разумеется. — Иди, пока завершай дела, через пол часа дам я эту бумажку. Секретарь кивнул. Поклонился и ушел обратно в приемную. Сел за стол. Ухмыльнулся, и кусочек откололся. Вновь под маской видно Гоголя. Секундное движение бровей и уголка рта выдало презрение и насмешку, но тут же сменилось стальным и недвижимым лицом. И вновь секретарь листает страницы, отчетов. Устав, пошел за кофе. Движения размеренные и степенные. Но слегка сквозит в них мелодичность, словно существует некий такт, который задает длительность движения, сокращения. Словно невидимая и не слышимая другими музыка и он исполняет в ней партию.               Он поставил чашку на стол, а сам ушел в туалет. И закрывшись там на минуту вновь стал Гоголем. Тяжко вздохнул, запрокинул руки за голову и неестественно выгнулся. Бесконечность вместо дня не хотела никак заканчиваться. И только одно грело душу. Как только он доберется до книги, ему больше не надо будет играть эту тошнотворную роль. Он снова увидит Достоевского, а там уже и до конца рукой подать. Осталось всего ничего - пережить бесконечность. Всего-то тридцать минут, а это тысяча восемьсот ударов секундной стрелки часов. Двадцать страниц и три документа. А потом шесть лестничных пролетов, пятьдесят четыре ступени, и три километра… Немного осталось немного. Это ничто по сравнению с тремя месяцами работы здесь. Это просто смешно как мало времени. Потер переносицу, вновь вздохнул, потянулся и вышел из кабинки. Проходя мимо раковин обреченно вздохнул. Как хотелось бы умыться, но… Нельзя.               Когда на секретарском столе оказалось нужно разрешение, служащий не медля ни секунды, взял вещи и вышел из здания. Его ждала служебная машина. Однако, быстро ехать не помогали даже мигалки. Половина инфраструктуры города была уничтожена. Ее из-за тумана не успели восстановить полностью, а сейчас ситуация была еще хуже. В некоторых местах дороги асфальт просто превратился в груду обломком и камней. Где-то фонарные столбы торчали основанием из кустов. В некоторых местах дома были обрушены наполовину. И везде, абсолютно везде пусто так словно людей не существовало в этом городе. Хотя Гоголь видел одинокие фигуры, что пытались что-то найти в завалах. И замечал пристальные взгляды из тени, но они боялись сделать хоть что-то и замирали при виде машины. В этот момент пролетела мысль в голове «А что стало с его убежищем?!». На долю секунды Колю охватило беспокойство, что случилось с оставшимися Гончаровым, Пушкиным и Есениным в катакомбах Достоевского. Они живы? Благо, машину вел человек Фёдора, от того не было страшно терять лицо секретаря перед ним. Но что если ничего не вышло? Неужели все это сойдет с рук? Фёдора можно обвинить во многом. Например, в том, что он специально стравил детективов и мафию, чтоб отвлечь внимание властей от него самого и поиска книги. От того факта, что он уже настолько близко… Быть может и обвинить в излишней циничности. Однако, не Фёдор устроил конкретно все это насилие. Причина разумеется он и его план. Но вот только сами детективы и мафиозники решили применить такое количество насилия. И неужели местные жители все это молча проглотят? Неужели, за оставшиеся быть может полтора дня ничего не поменяется? Никто ничего не поставит против этого? А если и да, то это должно помешать плану Достоевского, или это не более чем погрешность? «Погрешность…. Главной погрешностью будет, если я не смогу его убить. Вот этого мне не простят. Но смогу ли? Разве это возможно? Что я? Но впрочем, что Я? Какое может быть Я. У меня просто не будет варианта. Если увидит, что я медлю, когда получит книгу… Он же просто мне перепишет волю. И тогда уже не я, но книга сама закончит это. Но не хочется умирать, забыв себя. Я должен. Обещал же» И Гоголь быть может и дальше бы погрузился в свои печально-тоскливые рассуждения, но разрядом по ноге прошла вибрация телефона. Пришло сообщение: «Волк умер». И все в мире перестало существовать. Оглушили и ослепили. И дерганая ухмылка полезла. Все пружины с треском сломались и вылетели с петель и креплений. Маска хрустнула и со звонким смехом осыпалась осколками. И вот Гоголь смотрит на свой бешеный живой глаз. Рядом пустой и мертвый глаз. И видит в них одно отчаянье. Но сам не может объяснить почему. Он сжимает кулак, чтоб успокоится. Нельзя так ярко реагировать. Скоро он будет на месте. Нельзя. Нельзя. Нельзя его подводить, зеркало, Достоевского, Мишеля, тень мертвого. Нельзя подводить. Последнего особенно. Они ведь ждут их. Ждут. Конечно. Поэтому стоит восстановить дыхание и успокоится. Смерть очередного эспера – рядовое дело. Все в порядке. Наверное? Свистел ветер в ушах. Машина рассекала по городу. На заднем сиденье Гоголь загибал пальцы. Закат подходил к завершению.