шестерёнки

чужой пронизывающий крик режет тишину. чужой крик впивается в стены, в потолок, проходит рёвом раненого зверя сквозь хлипкие бумажные двери. эти двери так легко выбить. так легко сломать. так же легко ломаются и человечьи жизни. взамен старых дверей ставят новые. взамен мёртвого рождается кто-то ещё. проблема лишь в том, что потеря не восполнится от этого факта. никто не заменит мёртвого человека, никто не поможет восполнить брешь. люди, в конце концов, не механизмы. они — живые, их сердцевину не починишь, если сломается. все они это знали. все они знали, куда идут. все они не желали ни смерти, ни плохого конца. только плохой конец для каждого разный. для каждого он свой. для санеми он наступает с ощущением братской крови на руках и ощущением потери. он хочет сказать «молчи». хочет сказать, что сейчас найдёт что-то, что поможет ему регенерировать. ты же можешь быть как демон, думает санеми. ты же можешь сам себя исцелять, думает он, цепляясь за порванную форму. живи-живи-живи, — стучит набатом в висках. он повотряет вслух лишь генья-генья-генья и не понимает значения чужих слов. он же такой отвратительный старший брат. эй, генья, за что ты меня благодаришь. я же тебя не уберёг. генья, генья, ге— всё обрывается, не оставив даже тела, забирая остатки всего остального. ты же человек, а не демон, почему же боги так немилосердны. почему боги так любят отнимать всё, что есть у нас. было у нас. у меня… санеми разрывается новым криком отчаяния, ощущая внутри огромную кровоточащую рану и безграничную пустоту потери. санеми вжимается лицом в пустую форму и желает поменяться ролями с геньей. шестерёнки проворачиваются вновь, механизм продолжает работать. санеми обещает себе уничтожить его сердцевину, чтобы больше никто не смог запустить этот проклятый механизм вновь. шестерёнки скрипят вновь и он слышит их звук вместе с ощущением каждого звука между хлопающими дверьми. генья умер не напрасно, клянётся себе он.