тьма

— Ты такой спокойный, — Чондэ говорил не без издёвки, растягивая слова. Его забавлял нахмуренный лоб Чонина и напряжение, в котором находился парень рядом с ним. — Я просто думаю. — Да? И о чём же? Вообще-то о многом. Например, что Чондэ не умел нормально разговаривать, и это раздражало, но в то же время притягивало. Бесился Чонин скорее от неоднозначности и неспособности сопротивляться чувствам. Чондэ ему не нравился и почти нравился одновременно. Должен был не нравиться. — О тебе. Я тебя не понимаю. — Я тебя тоже, но разве это важно? — Но… боже, тебе совсем не интересно, кто я? Чондэ мог поклясться, что в такие моменты парень был особенно похож на тяжело вздыхающего щеночка, если это вообще было возможно. И что ответ его почему-то волновал и был необходим. Подперев голову, всё также смотря на Чонина, он его произнёс. — Ты пёсик. — Не совсем, — на самом деле это было очевидно и слово «пёсик» далеко не отображало того, что думал Чондэ, но только словами выразить было сложно, — а какая связь между нами понимаешь? — Словами не понимаю, но чувствами — да. А тебе есть, что рассказать? — Вообще-то, я много знаю о нас. По вздернутой брови Чондэ, Чонин слышал его мысленное «Да?» в сомнительной интонации. Это раздражало настолько, что хотелось вообще ничего не говорить, но… — Вероятно, ещё до нашей эры, а может быть и раньше, когда люди были ещё не такими как сейчас, мир был гармоничен. И не последнюю роль в этом играли четыре существа, каждый из которых был равен одной из стихий и тьме или свету. Как можно было рассказывать что-то серьёзное в ситуации, когда на тебя смотрят так, Чонин не понимал. И бесился ещё больше, но продолжал: — Честно говоря, я не знаю, что произошло потом, но мир изменился, а существа соединили свои тела с телами людей уже похожих на нынешних. Все, но не сразу. Это причина, по которой я знаю эту историю. Потому что мой предок — цербер — соединил своё тело последним, а потом снова ушел под землю. А сейчас, скорее всего, уже умер, раз существую я. — Ого, действительно много, — в привычной для себя манере протянул Чондэ, когда было не понятно стебётся он или нет. В такие моменты мысли Чонина разлетались и он мямлил первое, приходящее в голову. — Ну мне так отец рассказывал. — А кто остальные три существа? Значит, не стёб? — Не знаю, и меня раздражает, что я понять не могу, кто ты. — Ну, тут я ничем помочь не могу, потому что тоже не знаю. Чонин думал о том, что Чондэ наверняка какой-нибудь морской дьявол. Беззаботный, беспечный, немного неряшливый, одержимый водой. И чертовски красивый. — И тебе совсем не интересно? — Не особо, если честно, — Чондэ ещё подумал и продолжил, — то есть мы должны вернуть гармонию миру? — Я думал об этом, но вряд ли. Мы скорее что-то вроде атавизма. — Ну и слава богу. После этого разговора Чондэ стал всё-таки немного озабочен сущностью Чонина, но не в том смысле, в котором хотелось бы последнему. Иногда казалось, что ему просто нравилось задавать глупые вопросы. На самом же деле он тащился с реакции Чонина. Потому что того бесило «Да, ладно тебе, пёсик, ты же вроде должен любить мясо» — когда Чондэ предлагал огромный кусок сырого мяса. Или «А голову можешь ещё одну вырастить?», «А почему не можешь?», «Почему ты не слепой? Кроты же слепые. Они тоже под землей живут». А то, что Чонин вполне себе на поверхности, его не волновало. Каждый раз, когда они на улице в солнечные дни, Чонин был в очках. И это тоже было причиной для подколов. Он говорил, что они спасают его от солнца. Чем ему помешало солнце, Чондэ не понимал, хотя и сам недолюбливал всемирное светило. — Я всегда думал, что там любят, когда пекло. — Там любят. Но когда светло не очень. — О, а ты был там? — Господи, конечно же, нет. Это место в принципе вряд ли существует. — Но ты же существуешь, — почему-то звучало как «правильно, что мы встретились, я тебе рад». Чондэ выглядел, когда произносил это блаженно довольным и тепло улыбался. Так тепло, что щемило внутри от желания его обнять, и Чонин не сдерживался. По правде говоря, Чондэ его больше не раздражал. Может только если совсем чуть-чуть. Характер у него был все-таки невыносимый. — Да. Да.