moonchild

Свободная ночь для Намджуна тянулась слишком долго, слишком скучно. Ему было некомфортно от одиночества, и он не мог ни на чем сосредоточиться, хватаясь то за одно, то за другое. Намджун провалялся на подушках до самого рассвете, беспокойно мечась и почти не засыпая. Он не совсем понимал, почему он так волнуется, но прибрался в своей голове, разложив все по полочкам. Диагноз был не самый утешительный — он с головой окунулся в Джина и потерялся в нем, влюбляясь. Намджун думал о том, что же он будет делать, если никогда не сможет притронуться к парню или, что пугало его еще больше, Джин сам откажется от возможности остаться с ним и предпочтет вечное прекрасное существование. Звучало эгоистично, Намджун не спорил, но все внутренние монологи сводились к желанию быть с парнем.

* * *

Джин долго молчал, наконец появившись, обдумывая слова Луны и почти не реагируя на парня, сидящего рядом. Намджун понимал его и лишь изредка бросал встревоженные взгляды, боясь быть назойливым и лишний раз давить. Намджун беспокоился. Что-то его грызло внутри так сильно, что он не мог выдавить из себя и звука, хотя пару раз, честно говоря, порывался нарушить неприятную дымку молчания, все сгущающуюся и давящую на обоих.  — Я поговорил, — наконец слабо выдавил из себя Джин, немного поворачивая голову в сторону Намджуна, так и не отрывая взгляда от Луны. Парень лишь кивнул в ответ, нервно сглатывая слюну, надеясь, что Джин увидит его. — Она сказала, — Джин делал ужасно длинные паузы между словами, перебирая в руках подол своей одежды, вырывая ниточки и убирая несуществующие пылинки, — что даст мне тело, но я не смогу говорить. Голос его резко охрип, срываясь в последних звуках, а плечи нервно затряслись. Намджун моментально подорвался и подполз ближе к Джину, хотя их разделял буквально метр.  — Когда у меня еще было тело, — парень повернулся к Намджуну, — я мог говорить только при лунном свете, я не хочу снова быть неспособным сказать что-то. Впрочем, ты и сам это знаешь, да? Намджун закивал, протягивая руку ладонью наверх, пытаясь поймать взгляд Джина и понять, что тот чувствует. Парень несколько боязливо протянул руку поверх чужой.  — Я, наверное, представляю, что ты ощущаешь, — проговорил Намджун, рассматривая запястье Джина, так и не поймав его глаз на себе, — я не хочу, чтобы ты принимал решения из-за меня, думай в первую очередь о себе, прошу, — взгляд скользнул выше по руке, проходясь по плечу с немного съехавшим воротом рубашки, острым ключицам, шее, мягким на вид губам и, наконец, останавливаясь на прикрытых глазах. — Пойми, я хочу, чтобы ты был счастлив и приму любое твое решение, я же л… — голос Намджуна дрогнул, и он резко прервал свой монолог, боясь ляпнуть лишнего. — У-уважаю твое мнение, — тихо закончил он. Намджуну жутко не хотелось заставлять Джина выбирать себя, но ему не терпелось скорее коснуться, почувствовать под пальцами теплоту, а не привычный сквозняк. Своим признанием он бы еще сильнее повлиял на решение Джина, и без того метавшегося между тем, что он имеет и тем, что он может получить, обменяв на самое важное, что у него есть. Джин любил тихонько петь себе под нос. Часто это были незамысловатые мелодии, шутки ради Джин иногда сочинял что-то глупое, чтобы рассмешить себя и Намджуна, но изредка Джин пел, когда видел, что Намджун не мог уснуть и слишком долго ворочался на видавших виды подушках, оставаясь на ночь в астрономической башне, пытаясь устроиться и расслабиться. Его голос, казалось, звучал отовсюду, мягко проникая в голову к Намджуну, почти ощутимо поглаживая, заставляя все мысли угомониться и перестать беспокойно ползать по затылку.  — Если я захочу получить тело вместо голоса, ты можешь мне помочь? — казалось, Джин не заметил терзаний в душе собеседника.  — Конечно, все что угодно.  — Нам нужно придумать что-нибудь, чтобы мы понимали друг друга без слов, — предложил Джин, скрещивая вытянутые до этого ноги и опираясь на руки за спиной. — Давай возьмем… месяц? Это звучит много, но я хочу подумать и решить.  — Хорошо, — Намджун растянулся в улыбке, выдыхая несколько спокойнее — он не так сильно повлиял на решение Джина. — Может, например, придумать свой язык жестов.  — Неплохая идея, — улыбнулся в ответ Джин, немного склоняя в бок голову.

* * *

Намджун с энтузиазмом принялся за идею, раздумывая над каждым жестом, и кропотливо записывал все в отдельную тетрадь. Он зарисовывал руки, делал пометки, пока Джин висел над душой и заинтересованно смотрел на работу парня. «Я бы тоже хотел подержать карандаш», — думал он. Некоторые жесты, часто используемые в вербальной речи, дались легко, стоило лишь Джину вспомнить то, как люди двигались, говоря что-то. Намджун откуда-то принес потрепанный учебник по языку жестов на французском языке, который ни один из парней не знал, но примеры жестов несказанно помогли сформировать слова и фразы. Язык жестов учили оба, сидя друг напротив друга и с улыбкой отзеркаливая движения. Язык давался не так уж и сложно, но приходилось тратить на обучение по 2-3 часа в день. Намджун почти не высыпался с экзаменами, наблюдениями за небом, но каждую ночь упорно приходить увидеться и учиться. Джин пел каждую ночь, вовсю используя своей голос, чтобы потом не так сильно скучать. Намджун говорил, что Джин в любой момент может передумать и не совершать сделку с Луной, если тот не захочет терять свой голос, но Джин уклончиво отвечал, что все еще размышляет. Терять голос, конечно, было страшно. Страшно до дрожи в коленках при понимании, ты больше не сможешь произнести ни слова, лишь бессвязные звуки, некогда слетавшие с уст предложениями. Можно было, конечно, как уверял себя Джин, сказать себе, что ему почти не нужен голос — у него есть человек, буквально понимающий без слов, чуткий, мягкий, невероятно внимательный, но страх душил, заставляя передумывать сотни раз на дню. Но мягкий взгляд Намджуна из-под опущенных век, пунцовеющие уши Джина от слишком долгих взглядов друг другу в глаза без слов, дурная, но такая нежная привычка по-особенному складывать руки, притворяясь, что они чувствуют тепло друг друга, не оставляли выбора.

* * *

 — Мы проделали огромную работу, — счастливо улыбаясь, подметил Джин, невесомо проводя кончиками пальцев по некогда совсем тонкой и чистой тетради, теперь опухшей от частого использования и с торчащими из нее дополнительно вложенными листками.  — Угу, — кивнул в ответ Намджун, тоже смотря с любовью на тетрадь. — Ты принял решение? Если ты еще не совсем готов, ты всегда можешь повременить, — он улыбнулся мягко, но взгляд стал серьезнее, и Намджун повернул голову, все свое внимание обращая на парня.  — Если честно, — Джин провел пальцами по уху, чуть отводя взгляд в смущении, — я решил, что ты и возможность прикоснуться к тебе важнее голоса уже через пару дней после разговора с ней. Намджун вздохнул обреченно и встряхнул головой, притворяясь, что он не улыбается. Ему льстили слова Джина и он чувствовал, что мог бы на его месте сказать то же самое.  — Спасибо, — прошептал он в ответ, смотря в светящиеся глаза Джина, в которых плескалось отражение самой Луны. — Спасибо.  — И последний жест, который я бы хотел с тобой выучить, — Джин, не отрывая взгляда, протянул правую руку, сжатую в кулак, с вытянутыми мизинцем и большим пальцем, — соедини. Намджун кивнул, вытягивая левую руку, отзеркаливающую движение парня напротив и соединил большие пальцы, воздушно переплетая мизинцы.  — Что он значит?  — Он значит, что мы даем обещание всегда быть вместе.  — Я согласен.  — Я тоже. Мир словно крошился вокруг, оставляя лишь их островок со старыми картами, телескопом, мягкими, пусть и потрепанными, коврами и подушками. Ничего больше не имело никакого значения, лишь пальцы, неожиданно осязаемые, светлые шелковистые волосы под ладонью, чужие губы с почему-то легким сладким привкусом, аккуратно прикасающиеся друг к другу, и тихий общий смех. Джин пытался что-то радостно сказать, но из горла вырвались лишь булькающие звуки, утонувшие в плече Намджуна, крепко обнимающего его. Джин мелко затрясся, и осознание вместе со страхом нахлынуло на него новой волной, затапливая и утягивая на дно: он больше не сможет ничего сказать.  — Ну же, не плачь, — приглушенно произнес Намджун, поглаживая парня по спине, перебирая его волосы и шепча глупости на ухо, лишь бы успокоить или хотя бы приглушить истерику. — Я с тобой. Я люблю тебя. Джин всхлипнул еще раз и освободил руки, опираясь спиной о плечо Намджуна и выводя руками «я люблю тебя».

* * *

Джину было интересно все и он вел себя как годовалый ребенок — все трогал руками, хотел попробовать многое на вкус. За долгие годы отсутствия каких-либо прикосновений он немного одичал в тактильном плане и был голоден ко всему новому или забытому старому. Он удивленно хватал за рукав Намджуна, когда видел что-то необычное, привлекая его внимание. Он бегал босиком по коврам, по мощеной дорожке мостовой, прикасался аккуратно пальцами ноги к воде в луже, пуская рябь, от чего отражение Луны в ней мутилось, но блестело так же ярко. Джин смотрел вверх и тихо, но счастливо смеялся, не отпуская руки Намджуна, который зябко ежился от ночной прохлады, отдав свой плащ Джину. Он поражался тому, что парень отказался от обуви, но заметно хмурился, наступая чувствительными стопами на острые камешки.  — Ну уж нет, вытри ноги, ты же наследишь, — Намджун приобнял, останавливая, за талию Джина, уже хотевшего пройти внутрь небольшой квартирки, которая должна была стать для него домом. — Добро пожаловать. Джин улыбался, разглядывая интерьер — простой, почти минималистичный, но включавший в себя все необходимое — крохотная комнатка с кроватью, занимающей почти все пространство и шкафом, забитым битком вещами, гостиная совмещенная с кухней, ванная и даже какая-никакая кладовка. Джин прошагал на кухню, с удивлением отмечая, что проголодался, а это он не чувствовал с того дня, как оказался вместе с Луной. — Могу я поесть? — спросил он жестами, выглядывая на Намджуна, удобно усевшегося на софе.  — Конечно, мой дом — твой дом, — на что Джин благодарно кивнул и захлопал дверцами на кухне, выискивая что где находится.  — Я буду спать здесь, — Намджун притащил подушку и одеяло на софу, кидая их и плюхаясь следом.  — Ни за что, я сплю с тобой, — вспыхнул Джин, активно жестикулируя и хватая обратно только что принесенные вещи. Намджун смутился, но лишь вздохнул и безропотно поплелся следом, размышляя откуда в Джине столько энергии посредь ночи. Намджун проснулся от солнечных лучей, пробирающихся сквозь небольшое окошко, не чувствуя отлежанную руку, зато ощущая тихое дыхание куда-то в шею. Он вспомнил о том, что Джин не исчезнет в этот раз вместе с Луной, а останется с ним, и расплылся в широкой улыбке. Джин поражался своим естественным желаниям и ощущениям — поесть, поспать, усталость в ногах при слишком долгом стоянии, боль при неаккуратном вписывании в поворот. Ему было скучно одному, когда Намджун уходил на учебу, мягко целуя его в лоб, оставляя подольше нежиться в кровати, но он нашел настоящее удовольствие в книгах, коих было навалом в квартире парня. Они упивались осторожными прикосновениями, иногда целомудренно целуя друг друга, но часто просто болтали о чем-то, пусть это и было сложно первое время, но практика несомненно помогла привыкнуть. Джина радовал солнечный свет, ему нравилось нежиться в нем, подставляя лицо лучикам, аккуратно целующим в кончик носа, щеки, куда так же аккуратно его чмокал и Намджун, видя нескрываемое удовольствие. Им нравилось вместе выходить на площадь, где Джин рассматривал людей, приветственно кивал всем, с кем пересекался взглядом. Ему отвечали улыбкой, хоть и удивлялись белоснежному цвету волос, столь редкому в их краях. Джин хорошо разбирался в бытовых вещах, воспоминания вернулись сами собой и он, с боем, но утащил на себя большую часть домашних дел, заставляя Намджуна учиться и закончить университет. Понемногу Джин начал выходить из дома один, прогуливаться по рынку. Продавцы уже знали его и приветственно кивали, стараясь понимать, что хочет парень. Однажды он увидел горшочки с цветами, распускающимися необычными маленькими белыми цветками и, купив, принес домой. Намджун, разомлев, притащил ему кадку с землей и некоторые ростки, чтобы парень, неожиданно для себя увлекшийся выращиванием растений, чувствовал себя комфортнее. Постепенно горшки заняли большую часть гостиной, и квартира, до этого бывшая немного пустоватой, преобразилась. Намджун выучился и стал сам преподавать в университете, заняв место старого преподавателя, упорно прививавшему ему любовь к наукам. Джин безмерно радовался достижениям своего парня и иногда приходил на его лекции, стараясь не отрывать Намджуна от работы своими влюбленными взглядами. Конечно, и имели место быть и небольшие стычки, в которых ни одна сторона не желала слушать другую, поэтому Намджун уходил из дома на пару часов, чтобы остыть, работая и копаясь среди бумаг, а Джин отчаянно зарывался в слова незнакомых авторов, пытаясь хоть как-то угомонить разбушевавшиеся чувства. Спустя какое-то время оба уже были дома и тихо решали конфликт, искали его причины, аккуратно притрагиваясь друг к другу, ища прощения. Они повторяли их маленький жест с соединенными мизинцами и большими пальцами, Намджун шептал: «Обещаю», на что Джин кивал: «Обещаю». Оба учились прощать и любить с новой силой, не желая вредить ни себе, ни близкому человеку.

10 лет спустя

Намджун — мужчина в самом расцвете сил, он занимает почетную должность в Академии Наук, куда его пригласили преподавать за выдающиеся достижения в сфере астрономии, а Джин — его муж, с которым он обручился пусть и условно, без разрешения церкви, но небольшие кольца на пальцах значили для них куда больше, чем слова какого-то священника, с презрением посмотревшего на пару, за что получившего в ответ сотню жестов от Джина, которые Намджун благоразумно отказался переводить, пару раз получив от недовольного парня локтем в бок. Джин заинтересовался рассказами и сам начал писать детские сказки, собирая и переиначивая некоторые старые легенды, плотно засевшие в его голове. Ему нравилось, что Намджун тепло улыбается, читая немного неровные строки, написанные на листах бумаги. Джин думал о том, чтобы попробовать их выпускать, что с готовностью поддержал его муж, уже подыскивая подходящие журналы, которые, лишь прочитав, соглашались, уверяя, что такое должно понравится аристократским детям. Утром Джин проснулся, чувствуя необычайную тяжесть в горле, не понимая в чем проблема. Он подумал, что может дело в простуде, неожиданно накатившей из-за нелюбви Джина тепло одеваться даже зимой. Он поежился и перехотел подниматься, но даже мысль о том, что в ином случае они оба останутся без завтрака возмутила его и он нехотя все же решился. Потягиваясь в солнечных лучах, он тихо выскользнул из объятий Намджуна, сопевшего ему куда-то в макушку, по пути убирая разлетевшиеся со стола преподавателя листки — тот снова работал допоздна, хотя уверял, что вот-вот ляжет спать. Джин приготовил завтрак и поплелся обратно будить Намджуна.  — Джуни-и, — протянул он, трогая за плечо. Неожиданно к нему пришло осознание — он это произнес это. Глаза широко распахнулись, а Джин не мог и двинуться.  — Намджун, — шептал он, усерднее шевеля мужа, который с легким стоном наконец открыл глаза. — Намджун! Вскрик напугал мужчину, и тот с удивлением уставился на Джина, так сильно тормошившего его. По его щекам текли слезы, капавшие на лицо Намджуна, который уже обнял его, прижимая к себе.  — Что случилось? — волновался он. — Почему ты можешь говорить? — вопросы сыпались друг за другом, а плачущий Джун не мог остановиться, всхлипывая, прижимаясь лбом где-то в область между шеей и плечом Намджуна. — Я так рад за тебя, почему же ты плачешь?  — Я… Ты не понимаешь, — рвано бросил он, хрипя с непривычки и лишь плотнее прижимаясь к Намджуну, — я уже давно должен был рассказать об этом…  — Все хорошо, давай поговорим, — мягко гладя по напряженной спине, чувствуя, что та лишь сильнее напрягается под прикосновениями.  — Это часть сделки с Луной.  — Я хочу быть с ним, пожалуйста!  — Ты хочешь быть с ним вечно? Я не могу дать ему бессмертие.  — Нет, я хочу к нему прикоснуться.  — Тело для тебя? Я могу дать, но…  — Пожалуйста, пожалуйста, все что угодно!  — …в обмен на твой голос.  — Что? Почему?..  — Я не всемогуща, сын мой. Я могу дать тебе тело старика, но сомневаюсь, что ты обрадуешься этому. Ты проживешь недолго, но я дам тебе все, что смогу.  — Насколько недолго? Год? Два?  — Дольше, куда дольше, но тебе будет мало. Я постараюсь вернуть тебе голос в последний твой день на земле, я же вижу, как ты на него смотришь. Прими верное решение, мальчик мой.  — Я умру, Намджун, — хлюпал носом Джин, немного успокоившись, но все равно не желая отпускать тело мужчины.  — Я не могу прожить без тебя и дня! — его глаза покраснели, но он стойко держался, не роняя ни слезы, хотя внутри, казалось, разрывался на малейшие частицы, все еще будучи не в силах поверить.  — Не смей убивать себя, слышишь? — Джин приподнялся, чтобы уверенно посмотреть мужу прямо в глаза, упрямо тыча пальцем ему в лицо. — Живи, живи ради меня!  — Но…  — Не спорь, — пусть и было сказано строгим голосом, но руки, мягко оплетающие тело мужчины, говорили о том, что Джин злиться ни за что не будет.  — Я постараюсь ради тебя. Весь день они пролежали в кровати, разговаривая друг с другом, касаясь мягко и нежно, как никогда раньше, подальше отгоняя неприятные мысли. Им казалось, что они снова юны и они только получили возможность трогать друг друга. Ближе к вечеру Джин начал слабеть на руках Намджуна, и тот уложил его удобнее на кровати, садясь рядом на стуле, не переставая держать вместе руки и поддерживающе улыбаться, сдерживая слезы и крики, так и рвущиеся из глотки.  — Живи ради меня и своего дела, не смей умирать раньше, слышишь? Мы встретимся там, наверху, и всегда будем рядом на звездном небе, а о нас сложат легенды. Не забывай обо мне, я обещаю, что дождусь тебя. И мы будем вместе там, наверху, у звезд, которые ты так любишь, и у Луны, которую так люблю я. Мы обязаны встретиться снова. Я люблю тебя.  — Я обещаю всегда быть с тобой, — Намджун протянул правую руку, сжатую в кулак, с вытянутыми мизинцем и большим пальцем, — я люблю тебя. Джин слабо кивнул, вытягивая левую руку, отзеркаливающую движение парня напротив и соединил большие пальцы, воздушно переплетая мизинцы:  — Обещаю. Намджун плакал, чувствуя, как горячие слезы стекают по щекам, как что-то внутри надламывается, трещит по швам, крошится, разбивается вдребезги, не оставляя ничего целого. Он держал Джина за руку, тихо всхлипывая, но не пряча слезы, ловя каждую эмоцию в затухающих глазах: «Живи».

* * *

В уютном кресле сидел поседевший мужчина в возрасте, наблюдая за луной в окно. Он улыбался, смаргивая соленая слезу, что стекла по его морщинистой щеке.  — Я все еще люблю тебя, Джин, — слабо прошептали губы, дрожа. Он умер, улыбаясь, смотря прямо в небо. Он в последний раз произнес: — я иду, надеюсь, ты ждешь меня.

«Я жду».