Черная вдова

      Чтобы добраться до Сеульского Национального Университета, приходится пилить через весь город. Мама настаивает, чтобы пилить в лимузине, а Хосок несмело возражает, что метро было бы удобнее, но закусывает губу: мать, наверное, и сама не прочь иной раз прокатиться на метро (спускалась ли она в метро хоть раз в своей жизни? спускался ли туда хоть раз сам Хосок?), но всемирная слава — вещь в некоторых случаях крайне неудобная.       Хосок вполне предпочел бы обойтись без маминого сопровождения, но его «может, я сам?» остается без внимания, и мамин менеджер снисходительно улыбается (конечно, он думает, что надо быть дураком, чтобы не пользоваться всеми жизненными плюшками, какие выпали Хосоку, наверняка, по мнению менеджера, незаслуженно).       Хосок, засыпая накануне, представляет, как Сеульский Национальный обрушится на его голову водопадом звуков и эмоций, как его завертит студенческий водоворот, как новая жизнь вольно и свободно потечет бурным потоком через его судьбу, втянет его, завертит. Ему рисовались новые друзья, приглашения на пиво, вечеринки и зубрежка (не без нее, и в ней есть особая прелесть, особенно когда до экзамена — ночь, а у тебя еще невыученного — начать и кончить). Ему рисовалось много всего.       Но Сеульский Национальный встретил его тишиной, аскетичностью знаменитой треугольной арки и расшаркиванием ректора перед мамой и ее статусом, перед Хосоком и теми спонсорскими вливаниями, которыми его учеба Сеульскому Национальному грозит.       Хосок думал…       Не то чтобы он думал, что в этот раз он внезапно выйдет на первый план и возьмет жизнь в свои руки. Но, просто… Это же ведь Сеул. Здесь его родина. Здесь, где-то здесь есть могила его родителей, о которых мама говорила ему вскользь и куда обещала свозить, но Хосок…       Хосок испытывает противоречивые чувства: у него нет никаких воспоминаний детства, да и всей его жизни, которые не были бы связаны с мамой. И то, что когда-то до начала времен его самосознания в его жизни были еще двое, и что эти двое тоже должны быть важны для него, — все это он принимал покорно, вежливо выслушивал информацию, которую считала нужным выдавать ему мама, и потом также вежливо эту информацию забывал.       И сейчас, когда он стоит в самом центре группы ученых во главе с ректором и выслушивает речи, обращенные не к нему, а к матери, Хосоку даже смешно: снова вокруг него бурлит какая-то готовая жизнь, которую он выслушивает и принимает вежливо, и точно знает, что это она и есть, его жизнь, но она снова не такая, какой он ее себе представлял.       Студент Сеульского Национального Университета Чон Хосок… Интересно, запомнит ли хоть кто-нибудь из людей, что сейчас так бурно выражают радость по поводу того, что Хосок будет учиться в их вузе, запомнит ли хоть кто-нибудь из них, как Хосок выглядит? Узнает ли, если он приедет на занятия без матери и без менеджера, без охраны и на простом автобусе?       Мама дергает его за рукав, не снимая улыбки (эта ее потрясающая особенность надевать улыбку вместе с помадой: когда помада цвета спелой вишни, то улыбка у мамы всегда немного таинственная, полуприкрытая, такая, словно неохотная… когда помада коралловая, улыбка у мамы становится солнечной и распахнутой, волшебной, светящейся изнутри, и Хосок больше всего любит именно эту помаду… когда помада красная, как разрезанный пополам помидор, то и улыбка мамина тоже перерезает пополам — она хищная, решительная, не терпящая возражений… сегодня у мамы улыбка розовой помады — вежливая, сдержанно добрая, но предупреждающая, что может слететь с лица так быстро, как это потребуется). Мама дергает его за рукав и кивает, давая понять, что дело сделано и разговор окончен.       Остаются формальности, и эти формальности участия Хосока не требуют. — Ты учишься здесь? — раздается вдруг позади незнакомый голос, довольно низкий, чтобы не удивиться, обернувшись и увидев его обладателя — худого почти хрупкого пацаненка с модно выбритыми висками и выкрашенными перьями волосами. — Да, то есть… — Хосок оглядывается. Можно ли ему делать заявления? Не будет ли это преждевременным информационным поводом? Как быть? Что сказать? Куда подевался менеджер мамы? — Ну… Мне бы хотелось… — Ну, круто, — кивает пацан. — Я Тэхён. Не знаешь, что здесь за тусовка с камерами?       Он смотрит через плечо Хосока на окруживших маму журналистов, смотрит с интересом и заинтригованно, и Хосоку очень не хочется ему признаваться в том, что он знает. И знает очень хорошо. — Я… — начинает он, собираясь пожать плечами и ответить что-то уклончивое, но Тэхён вдруг резко втягивает воздух ноздрями и как-то весь подбирается, а взгляд его замирает, округлив глаза до опасной выпуклости. — Ого! Это же… черт… неужели, это правда… Джулия Мортимер?       У Тэхёна очень глупый вид. Но Хосоку не смешно: такого он навидался. Ему досадно, что случайное знакомство в этот раз так же быстро и закончится. — Упс, — весь скукоживается Тэхён и, кажется даже приседает даже. — Наш завкафедрой тоже здесь. Пошли отсюда!       И он почему-то хватает Хосока за руку и тянет по коридору за угол, и только за углом, отойдя на безопасное расстояние, останавливается. — Сорри, но мне нельзя было там оставаться, — смеется Тэхён в ответ на удивленное молчание Хосока. — Зато мне нужно было оставаться там, — Хосок смеется легко, тихо, и осторожно выглядывает из-за угла. — Расскажешь? — Ну… — Тэхён смеется как-то очень широко, светло и сочно, так, словно собирается втянуть в свой смех всех, до кого сможет дотянуться. — После того, как я разбил батарею колб на полке в лаборатории, завкафедрой сказал, чтобы я не попадался ему на глаза. — Это была его лаборатория? — Нет, его жены. И это все усугубляет.       Хосок еще раз выглядывает за угол. — Я только вчера приехал в Корею, — говорит он доверительно Тэхёну, который выглядывает за угол вместе с ним, уже одним этим привлекая к себе массу внимания. — О, тогда ты ничего здесь не знаешь! — воодушевляется он. — Я могу показать тебе город. Я могу показать тебе кампус. Я могу… но не сегодня. Сегодня у меня пересдача с весны, и мне надо быть обязательно, чтобы перенести пересдачу на зиму. А потом я бегу в кампус, мой сосед переезжает… Так что… давай, завтра? Я свожу тебя в… короче, увидишь, и тебе понравится.       Хосок пожимает плечами, но Тэхён уже выхватывает у него из рук телефон, тянет за палец, прикладывая, чтобы разблокировать, и вбивает свой номер. — Вот, — протягивает он телефон назад. — Тэхён. Запомнил? И загрузи себе какао, не тупи, ты теперь в Корее.       Телефон в руках Хосока оживает нетерпеливым раздраженным звонком. — Сп.спасибо, — Хосок видит иконку маминого вызова и смущается как-то сразу весь целиком, краснеет и не может поднять глаз на этого доброжелательного паренька. — Мне нужно вернуться, Извини?       Тэхён машет ему рукой, мол, до встречи, и пятится в сторону лифтов, а у самого солнечные блики в волосах и такой дух свободы окутывает его легким летучим шарфом, что у Хосока екает где-то в груди, и ему очень хочется в кампус, и на пересдачу, и чтобы сосед переезжал и всю остальную студенческую романтику. Но вместо этого Хосок возвращается в холл и виновато опускает глаза под давящим взглядом мамы (разыскивать сына по телефону — это в их семье нечто за гранью и обычно не прощается). Однако, мама сегодня настроена благодушно, и декан факультета преувеличенно радостно распахивает Хосоку свои объятия.

***

— Я ненавижу груши!       Даже безобидная вишневая шапочка повара на Сокджине сегодня смотрится угрожающе. — Ты ненавидишь, когда у тебя что-то не получается, хён, — смеется Чонгук, протирая стаканы за барной стойкой. — Хенсан же не вычтет у меня из зарплаты стоимость того высокого стакана, который ты раздавил?       Сокджин вертит в руках грушу и то, насколько сильно он ее ненавидит, написано красивой крупной вязью через весь его открытый лоб. — Итак, давай еще раз, — вздыхает он. — Где технологическая карта?       Чонгук оглядывается. — Это которая? Такая голубенькая бумажка?       Сокджин резко разворачивается и свирепеет буквально на глазах: — Во-первых, не голубенькая, а мятная бумажка. Во-вторых, не бумажка, а технологическая карта. В-третьих, я тебя сейчас убью, Чон Чонгук, и суровый корейский суд меня оправдает! — Ой, да вот она, вот, — достает двумя пальцами из горки яичной скорлупы Чонгук мятного цвета листочек. — Ты не должен быть таким нервным, если собираешься стать кондитером, хен. От тебя бисквиты не будут подниматься, энергетика не та. — Ты от меня тоже сейчас не поднимешься, — угрожающе сжимает Сокджин в руках орехоколку. — Иди миндаль шелуши, бариста недоделанный. — Почему ты не купил ядра миндаля уже почищенные? — интересуется Чонгук, применяя силу своих бицепсов в мирных целях: ответственно раскалывая орехи с таким задором, что некоторое получается тут же и перемолоть. — Потому что так дешевле, — бурчит Сокджин, колдуя над сливочным маслом. — Не все же здесь детишки богатых родителей, как некоторые. — Ой, ну ладно, — смеется Чонгук. — Мы проехали этот момент еще в прошлом году, и ты сам сказал, что все равно меня любишь. — Это я явно поторопился, — улыбается сквозь сердито нахмуренные брови Сокджин. — Давай миндаль. — Мне вчера звонил Тэхён, — вдруг вспоминает Чонгук, проворно протирая влажной салфеткой полки с бутылками топпинга и сиропов. — Он с кем-то там познакомился в универе, обещал притащить его завтра на фестиваль. Ты пойдешь? — Не, — Джин дергает головой, фыркает на кучку миндаля, просыпавшуюся за края миски, — не смогу. Завтра подменяю Хенсана. Ему надо с родителями куда-то, а мне не помешает подзаработать. Скоро начало месяца. Время платить по счетам!       Чонгук кивает, заметно грустнеет, и продолжает натирать полки молча, о чем-то крепко задумавшись — Ненавижу миндаль, — вздыхает Сокджин. И отодвигает в сторону формочки, выложенные миндальным тестом. — Поставь в холодильник, Гукки, и достань шоколад. Самое время возненавидеть и его.       Чонгук несется к большим холодильникам на кухне, долго там чем-то гремит и скоро уже несется обратно, на ходу откупоривая банку с кондитерскими шоколадными бляшками. — Нафига ты выбрал такой сложный и замудрённый десерт, хён? — интересуется он, наблюдая из-за широкого плеча Сокджина, как расплавляются шоколадные бляшки на водяной бане, размазывая самих себя по металлическим стенкам чашки. — Ну взял бы что-нибудь простенькое… сеульское национальное… керанпанчики, пуннопанчики… в конце концов, пучимгешечки… — Эй, — Сокджин отвешивает шутливый подзатыльник Гуку, но лицо у него совсем не сердитое. И вдруг замолкает, задумавшись. — Наверное… не знаю… решил замахнуться на что-то слишком сложное, слишком необычное, слишком недоступное для меня… Чтобы комиссия посмотрела и решила: точно, этот может. И чтобы потом легенды ходили о «том парне, который сделал на экзамен саму «Черную вдову»! И какой-нибудь крутой ресторан чтобы взял меня на работу… — Ну… — Чонгук смотрит на Сокджина внимательно. — Если ты так решил… — Я, знаешь, — Сокджин вдруг грустнеет, — всегда знал свое место. А тут вдруг захотелось прыгнуть выше головы. Как думаешь, получится?       Чонгук сухо сглатывает комок, который вдруг перекрыл горло и не дает дышать, и кивает. А самому почему-то хочется плакать.