Черная вдова

— Ким Сокджин, вас просит зайти декан факультета.       Обеспокоенность на лице Юнги резко концентрируется до поджатых губ и выраженного укоризненного взгляда «Я же тебе говорил!». Потому что… — Я же тебе говорил! — Юнги, ты прекрасно знаешь, что у меня не было выбора, поэтому оставь свое дальновидное мнение при себе… Заметь, пока я еще добрый и не прошу засунуть его себе в задницу. А мог бы. Просто сегодня пока мне еще никто настроение не испортил.       Манжеты на рукавах сокджиновой толстовки растянуты тщательно, чтобы каждый проходящий мимо видел, что человек сильно нервничал и, скорее всего, психовал. — Как думаешь, не отчислит? — Сокджин утыкается лбом в шершавую стену коридора и вздыхает. — Не должен, — мотает головой Юнги. — Чимини говорит, что он даже особо не орал, так, пару раз хрястнул по столу папкой, а в остальном провел планерку вполне вменяемо.       Сокджин смотрит жалобно, у него под глазами круги, и Юнги так жаль друга, что впору разреветься, но он просто сжимает пальцами крепкое плечо Джина и его хрипотца звучит утешающе и делано легкомысленно: — Да ладно, Сокджинни, ты же лучший студент, все дела, любимчик ректора и тайная безответная любовь его секретарши. Тебя не отчислят… — Я вынужден отчислить вас, Ким Сокджин, — заявляет декан, опуская очки на самый кончик носа и вглядываясь в лицо своего лучшего студента преувеличенно обеспокоенно. — Вы не посетили в этом семестре ни одного занятия. Вы являетесь только на формы контроля, и это не устраивает нас. — Но я же все сдаю, — Сокджин ненавидит себя, когда вынужден вот так виновато бормотать, потому что со стороны это выглядит так себе, наверное — здоровый парняга, виновато потупивший взор и оправдывающийся как малолетка. Но в этот момент гордость можно затолкать носком ботинка куда-нибудь под плинтус, потому что момент, честно сказать, судьбоносный. — Вы же знаете, что я просто не могу… Джинхо болеет и… — Я знаю, Сокджин, — мягко останавливает декан его, касаясь рукой локтя. Они стоят вместе у большого панорамного окна, и под ногами копошится широкий двор Сеульского Национального Университета. — Я знаю. И всю твою ситуацию, и то, каково тебе приходится. Но, Сокджинни, ты и меня пойми тоже… У меня есть служебные обязанности. Единственное, что я могу для тебя сделать, — это пойти с тобой к ректору и попросить… не знаю… может, в академический отпуск тебя отправить?       Сокджин смотрит в одну точку, где-то там, где, наверное, за самой горой Намсан, спит в своей кроватке Джинхо, и… — Я не знаю, может, твоей жене стоит уйти с работы или чем там она у тебя занимается? — вздыхает декан. — Жаль отчисляться на последнем курсе перед самыми выпускными экзаменами… — Лиён мне не жена, — улыбается, оборачиваясь, Сокджин. — Ой, давай без подробностей, — машет рукой декан. — Я не понимаю эти ваши современные формы отношений, и в наше время молодые люди такого себе не позволяли, поэтому мне не понять. Пойдем, секретарь звонила, ректор сейчас у себя, и у него есть минутка принять нас перед какими-то важными посетителями.       Сокджин поворачивается на каблуках и выходит из кабинета. — Только, погоди, — останавливается декан, — сейчас еще одного клиента с собой возьмем.       Он смеется, а из-под стола вдруг выныривает взъерошенная макушка, выкрашенная перьями. — Привет, Сокджинни-хен! — у Тэхёна голос настолько хриплый, что можно подумать, что он только что преспокойно дрых под столом менеджера прямо на стопках бланков для аттестации. — Что ты опять натворил, Тэхённи? — улыбается Сокджин и ласково треплет пеструю макушку. — Стоял под окнами ректората в одиночном пикете с плакатом, требующим отставки правительства и снижения цен на пончики в студенческих кафе кампуса, — поясняет декан, подхватывая Тэхёна под локоть и увлекая к выходу. — Как всегда, умеет удивлять. Пойдем.

***

      Наверное, Джулия Мортимер в глубине души ожидала увидеть ветхое здание с квартирами, сдающимися по дешевке. Наверное, вид облезших стен принес бы ей гораздо большее удовлетворение. Но перед ней устремлялись в небо острые грани современного небоскреба, приветливо разъезжались хромированные двери, подмигивая натертыми стеклами, покачивали бутонами изящные французские клумбы и отливали золотом ободки фонариков.       Перед ней громоздился успех во всем своем великолепии. И ей было муторно, потому что этот успех был прямым доказательством того, что хваленая интуиция семьи Мортимер, которой так любил хвастать ее отец, подвела ее много лет назад и, кажется, собирается подвести прямо сейчас. — Доброе утро, — кивает она, входя, степенному пожилому администратору за стойкой, — Мне нужно увидеться с Чон Гонсоком.       Администратор привстает, улыбается преувеличенно приветливо, давая понять, что узнал Джулию: — Доброе утро. Как о вас доложить?       Потом смущается, немного краснеет, уточняя: — Я… имею в виду, как вы хотите, чтобы о вас доложили?       Джулия улыбается краешком рта, показывая, что оценила его учтивость и заботу о ее приватности, но достает из кошелька визитку и кладет ее на краешек деревянной столешницы: — Джулия Мортимер, пожалуйста.       Пока администратор набирает номер, она оглядывает просторный холл, освещенный неярко, стены которого украшены гирляндами из плетущихся растений, рассматривает небольшие портреты у лифтов и один, самый крупный, на котором солидный мужчина сорока с небольшим мягко приветливо улыбается, и стильный серый костюм ему очень идет. — К сожалению, — отвлекает ее от этих мыслей администратор, — господина Чона нет сейчас дома. — А… — Джулия чувствует, что совершенно неожиданно раздосадована, хотя вчера ночью, планируя этот визит, она успокаивала себя тем, что, если так сложится удачно, что Чона не будет дома, совесть ее будет чиста и попытка визита засчитана. — Жаль… — Но вы можете найти его в офисе через дорогу, — взмахивает руками администратор куда-то в сторону выхода. — То здание принадлежит Чон Файнэншл групп. Его кабинет на предпоследнем этаже.       Он еще долго и хвастливо рассказывает о том, что и соседнее здание, и даже то, в котором они сейчас находятся, тоже принадлежит компании, и что Чон в этой Файнэншл групп председатель, и что «вот он, на большом портрете, видите?». И тычет в портрет, где мужчине очень идет серый костюм.       И Джулия Мортимер снова смотрит на портрет долго, задумчиво, пытаясь отыскать знакомые черты, и находит их — в морщинках, в изгибе поджатых губ, в тенях длинных густых ресниц — во всем том, во что с треском влюблялись другие и что ненавидела она сама всей душой. И сердце заходится бешеным стуком, когда она признается себе окончательно, что стоит и смотрит в глаза, пусть портретные, но в глаза человеку, когда-то укравшему ее счастье. И у которого пришлось украсть его счастье, чтобы выжить. — Госпожа… — несмело трогает ее за плечо администратор. — С вами все в порядке? — Нет, — у Джулии Мортимер стягивает горечью горло, и приходится сухо сглотнуть, чтобы выдавить из себя ответ. — Но я справлюсь.

***

— Мама, — осторожно зовет Хосок, присаживаясь на край дивана и пытаясь не обжечься о горячую кружку с кофе, которую неосмотрительно схватил со стола, — мам… — Иди сюда, сынок, — стучит ладошкой по сидению рядом с собой Джулия. — Как тебе университет? — Я хотел спросить, — Хосок ставит, наконец, кружку назад на стол и подныривает к маме под бок, укладывая голову на ее колени, обтянутые плотной тканью махрового халата. — Я познакомился с парнем… ну, он студент в университете… Его Тэхён зовут… Ну… Он не знает, кто я, и пригласил меня куда-то… я не понял, но… можно, я пойду?       Хосок смотрит на маму снизу вверху, и его ресницы вздрагивают, а взгляд бегает по маминому лицу, пытаясь прочитать, предугадать ее реакцию.       Джулия Мортимер улыбается (Хосок не видит, как по ее сердцу разливается в эту секунду приятное тепло, словно омывает его сладким сиропом, немного пощипывая), вспоминая, как точно так же он следил за ней из своей кроватки, когда был совсем маленьким, а она возвращалась домой с очередных съемок, входила в его пронизанную солнцем спальню, садилась рядом с кроваткой и оттаивала. — Это может быть опасно, Хосок, — говорит Джулия, немного поперхнувшись от нахлынувших чувств. — Ты непривычен к спиртному, не можешь постоять за себя, без охраны тебе не стоит выходить из отеля.       Хосок опускает глаза, взмахнув длинными ресницами, и легкая тень набегает на его переносицу, словно затирая солнечные блики. — Я просто очень беспокоюсь о тебе, сынок, — гладит Джулия его тонкие, чуть вьющиеся волосы. — Если что-то случится с тобой, я не выживу… — Мам, — смеется Хосок, — ну если ты так опасаешься за меня, то зачем настояла на том, чтобы я учился в Сеуле? Можно было подать документы в американский университет… — Мы уже обсуждали это… — Джулия вздыхает. — Твой отец… родители очень хотели, чтобы ты учился в Сеуле. Твой отец учился в Сеульском Национальном… Ах, этот долг перед ним разрывает мне сердце. Знаешь, я беседовала с мистером Поллаком, и пока я не могу переехать в Сеул надолго, чтобы быть рядом с тобой: надо закончить несколько проектов в Америке, но после можно будет подумать об этом… — Мам, — Хосок протягивает ладонь и накрывает ею мамины губы, останавливая этот поток оправданий. — Перестань, мам… Если ты не хочешь, я не пойду никуда… Ладно? Если ты так хочешь, я просто… буду ходить в университет и домой все шесть лет обучения, правда. Ты только…       И Хосок замолкает, вспоминая, как билась в истерике мать пару лет назад, когда у ее богатой подруги, дочери известного американского финансового магната, неизвестные с целью выкупа похитили сына, а потом, когда полиция «посоветовала» не идти на поводу у злоумышленников, начали возвращать ребенка по частям. Когда подруга увидела в конверте отрезанный палец сына, она сошла с ума. И в тот вечер мама рыдала так, что Хосок испуганно жался в угол и со слезами на глазах просил по телефону бабушку и дедушку приехать и хоть чем-то помочь.       Хосок вспоминает это и готов отказаться от каких угодно собственных желаний, лишь бы только тот вечер никогда не повторился в его жизни. — Знаешь, — мама, кажется, тоже вспоминает это, потому что ее колено под щекой Хосока как-то резко напрягается, — я купила тебе квартиру… И купила еще одну, рядом. Мы поселим в нее твоего телохранителя, и таким образом у тебя будет свое личное пространство, но и твоя безопасность всегда будет под контролем. Как думаешь? А?       Хосок поднимается, тянется за кружкой с остывшим немного кофе и кивает: — Отличная идея, правда, мам, — и уходит с кружкой в спальню, чтобы сбросить вызов контакта «Тэ-тэ».