Черная вдова

— Не хочешь поговорить об этом? — Намджуновой выдержке, конечно, можно позавидовать: наблюдать добрых пять часов, пока шли лекции, за каменным лицом Хосока, кажется, так и не оправившегося от утренней стычки с Сокджином, — это то еще удовольствие. — А что тут говорить? — мрачно отзывается Хосок с заднего сидения автомобиля. — Ну, — Намджун усмехается. — Он был, мягко говоря, несправедлив к тебе, как я понимаю?       Хосок отворачивается к окну и молчит. Обида давит на горло, и в пору расплакаться, и Намджун, наверное, понял бы, но… — Со мной не впервые так говорят из-за мамы и из-за всего, знаешь, — почти шепчет он, проводя по стеклу пальцами. — Я привык. Наверное, у этого Сокджина есть для этого причины какие-то? — Причины есть, — кивает Намджун. — У тебя, кстати, какие планы на вечер? — Не знаю, — Хосок вздыхает. — Какие планы? Наверное, посмотрю фильм какой-нибудь в интернете… Закажу себе еды… — Тогда, — Намджун, кажется, сомневается, медлит, внимательно смотрит на дорогу, — я хотел бы пригласить тебя кое-куда, если ты не против. Посидеть дома в одиночестве ты всегда успеешь, правда ведь?

***

      Чимин ненавидит вот эту вот черту Намджуна — его любовь к сюрпризам, которых никто не просит.       В частности, сегодня Чимин к сюрпризам просто не готов, он уже смирился с мыслью, что вечер проведет, сжигая самого себя от ревности и скуки, вернее, от скуки и ревности, в компании с ютубом и шоколадным печеньем. И Намджун нарисовался со своим «сюрпризом» как раз в тот момент, когда Чимин обмакнул первую печеньку в красное вино и запустил последнее реалити-шоу с Суджу.       И тут звонит этот хренов любитель сюрпризов и заявляет, что скоро явится домой и, между прочим, с гостем.       И Чимину нужно срочно распихать вещи по полкам, чтобы придать их берлоге хоть примерно приличный вид, и придумать что-то на ужин, а что он может придумать, если из продуктов в квартире — только пачка печенья и вино?       Но Намджун и слушать не хочет, так что…       Наверное, Чимину пора бы уже привыкнуть к этому его восторженному энтузиазму.       Чимин вспоминает лицо Намджуна, как он всегда в такие моменты светится предвкушением реакции (которая должна быть по определению радостной) Чимина, и только ластами не хлопает от восторга как тюлень. Чимин вспоминает лицо Намджуна и улыбается. И за что он только так любит это невыносимое создание? Угораздило же.       Намджун с Хосоком появляются в квартире через полчаса, и к этому моменту Чимин успевает спуститься в магазин за продуктами, сварить рис и изобразить кое-что съедобное из креветок. Благо, кимчи в их холодильнике (спасибо, мама Намджуна) есть всегда. — Знакомься, Чимини, это Чон Хосок, — смеется Намджун и пропускает в квартиру высокого парня. Чуть более невыносимо красивого, чем это могло бы стерпеть самолюбие Чимина, но гость есть гость, так что Чимин держится. — Пожалуйста, проходите, — чуть кланяется он, вспоминая, сколько всего впечатляющего успел нарыть в интернете про этого человека и его маму. — Извините, я не ждал гостей и… — С ним можно на «ты», — Намджун обнимает Чимина крепко и, так, собственнически немного, — Вот это мой Чимин, Хосок. Я рассказывал тебе.       Парень немного краснеет, смотрит во все глаза на Чимина и на то, как по-хозяйски, но, в то же время, нежно сжимает рука Намджуна этого маленького худого парня, притягивая к себе, и как-то смущенно стягивает легкую куртку: — Приятно познакомиться. Правда, очень приятно.

***

— Наверное, мне стоит извиниться, — Сокджин хмурится, и Юнги видит в его глазах метания запутавшегося человека, которому все уже настолько слишком, что усталость просто захватила эмоции и кидает их из крайности в крайность, как в трюме корабля во время шторма. — Я не знаю, что на меня нашло. — Зато я знаю, — фыркает Юнги. — Я бы на твоем месте и похлеще отреагировал. Но парень, и правда, не виноват. Неудобно вышло. — Но ты меня понимаешь? — Я тебя понимаю.       Юнги очень хорошо понимает Сокджина. Наверное, потому что именно Юнги находился рядом в тот нелегкий период его жизни, после которого Сокджин немного сломался и стал оценивать слова и поступки по-другому, как через слои упаковочной, не очень красивой, но плотной и режущей пальцы бумаги. — Трудно ждать от тебя другого после того, что сделал с тобой этот козел… — мрачно добавляет Юнги. — Как там его звали? Шин? — Профессор Шин, — кивает Сокджин. — Господи, у него даже имя мерзкое.       Юнги кивает.       Профессор Шин.       Он помнит лицо этого человека так ясно, словно не прошло с тех пор три года, словно все это было вчера, в этих же самых университетских коридорах, с этими же самыми людьми вокруг. Он помнит его лицо, но ярче всего он помнит крупные капли слез на щеках Сокджина, искаженные презрением лица людей вокруг и то, как гулко по коридорам раздавалось эхо возмущенных слов, повторяемых на разные лады: «Любовничек!», «А ты со всеми спишь за оценки?», «Сколько стоит одна твоя ночь, Ким Сокджин?», «Смазливой мордашкой нужно уметь пользоваться!», «Гребанный педик!»… — Мне кажется, это будет отравлять мою жизнь вечно, — грустно выдыхает в сложенные у лица ладони Сокджин. — Никак не могу перестроиться, забыть, забыться… Будто, знаешь, держу чашку горячего кофе и понимаю, что сейчас чихну и меня окатит кипятком. Снова окатит. — Ничего не бывает вечного, — треплет его по волосам Юнги. — Вон, даже пирамиды разрушаются со временем. А они вообще каменные.

***

— Семья у Сокджина всегда была небогатая, — Чимин размешивает рис с соусом от кимчи, и Хосок, ну правда, не понимает, как он может жевать эту огненную капусту с таким невозмутимым лицом. После нее же хотя бы выжить — и то надо постараться. А этот маленький человек ест и не краснеет даже. Хосока, вон, только что водой отпаивали полчаса, а ведь он всего лишь маленький листочек в рот сунул. — Учился как мог, звезд с неба не хватал, конечно, но старался. А этот профессор Шин сразу на него глаз положил. — Мерзкий тип, — кивает Намджун. — До сих пор передергивает, когда вспоминаю его лицо. — Да уж, — Чимин кивает и откладывает палочки. — Сокджин же красивый. Всегда был. И на него многие заглядывались. У него даже свой фанклуб был из девчонок на факультете. — Этот фанклуб его и подвел, да, — Намджун встает и открывает микроволновку. — Так, Ким Намджун, стой, где стоишь, я сам все достану, — вскакивает Чимин. — Не понимаю, как один человек может быть одновременно таким крутым профи в своей работе и таким слоном в посудной лавке дома. Он меня, знаешь, Хосоки, на прошлой неделе чуть фритюрницей не убил. До сих пор вздрагиваю. — Ну, я не знаю, почему она вспыхнула, — Намджун так очаровательно краснеет, что Хосок хохочет, фыркая в стакан с водой. — Она как-то сама…       Чимин подает Хосоку салфетку и улыбается.       В принципе, этот новый клиент Намджуна такой… ничего… Приятный. Странный немного, конечно, и по-корейски говорит так, будто книжки цитирует, но в целом… неопасный. — И вот этот Шин завалил Сокджина на сессии сразу по трем предметам, — продолжает он, промокнув салфеткой лужу на столе, оставшуюся от хосокова фонтанирующего смеха. — Сокджин все расстраивался, что, конечно, наверное, не очень хорошо подготовился, но не настолько, чтобы вообще не сдать. К тому же, его мама тогда только родила, и беременность у нее трудная была (поздний ребенок, всякие там сложности, точно не знаю, что именно, но денег отец Сокджина во всякие клиники вывез немало), так что Сокджину из универа вылетать никак нельзя было… Ну и этот Шин ему намекнул, мол, давай, решим этот вопрос по-другому. — Как «по-другому»? — не понимает Хосок. — Заплатить ему нужно было или что? — Ага, заплатить… — вздыхает Чимин. — Сексом заплатить… — Он, что, был… этот… — Хосок округляет глаза, — Ой, извините… ну… — Гей был, да, это все знали, — отмахивается Чимин. — Не извиняйся, мы привыкшие… все так реагируют. Намджун говорит, что ты толерантный… — Я толерантный, да, — кивает Хосок и густо краснеет. — Ну и хорошо, — Чимин ставит перед ним кружку с кофе. — Предложил переспать с ним Сокджину. — А Сокджин? — Послал его, естественно, — Намджун подсаживается ближе к Чимину и отпивает из его кружки кофе. — А мне ты не сделал? — Что? — Чимин смотрит на него, хлопает глазами, а потом спохватывается, — Ой, прости, Джуни, сделал только две кружки на автомате. Сейчас.       И снова отходит к шкафу.       Хосок смотрит, как он тянется за кружкой на верхнюю полку, как Намджун подходит и подхватывает его за талию, чуть приподнимая, чтобы Чимин дотянулся и достал, и в этом жесте столько всего привычного, автоматического, такого, что делаешь каждый день, постоянно, и даже не задумываешься об этом. И Хосоку почему-то от этого зрелища тепло и горько одновременно.       Две кружки кофе. На автомате.       Дома в Калифорнии кофе всегда для него делала прислуга. — Ну и этот Шин начал мстить. И Сокджина подали на отчисление, — продолжает Чимин, снова усаживаясь за стол. — А Сокджин же никому ничего не рассказывал. Только Юнги знал. Меня тогда еще вообще в универе не было, и Тэхёна тоже, и Чонгука… и Намджуна тоже… Это нам уже потом порассказали, Юнги кое-что рассказал, а сам Сокджин об этом вспоминать не любит.       Намджун вздыхает и греет руки о горячую кружку. — Знаешь, иногда судьба такая злая, — медленно произносит он, наблюдая, как кофе подергивается сверху молочной пенкой. — Иногда думаешь, ну чем они там, наверху, руководствуются, когда сваливают на одного и того же человека все сразу самое плохое? Думаешь, есть для этого свое объяснение, да?       Хосок не знает, что сказать. Мама всегда говорила, что у всего на свете есть свое объяснение, и у слов и поступков людей есть, обязательно есть, свои основания и причины. — И вот когда все стало совсем плохо, — продолжает рассказ Чимин, — случилась та самая авария. И Сокджину стало вообще не до того. Он даже на занятиях перестал появляться. Все вообще думали, что его отчислили. Юнги ходил к ректору, просил, чтобы его пожалели, дали отсрочку и все такое. И никто не знал, что с ним будет в итоге. И вот тогда профессор Шин как-то пришел к Сокджину домой. Юнги говорит, что предлагал деньги, как-то помочь, но Сокджин его выгнал. И Шин разозлился. — Ему просто крышу снесло, говорят, — добавляет Намджун. — Ходил каждый день, под окнами у Сокджина стоял, выслеживал его, когда тот выходил с коляской гулять, предлагал переехать к нему, предлагал взять Сокджина на содержание, и сестренку его тоже, но Сокджин отказывался. — А потом одна из студенток, соседка Сокджина, увидела, как они целуются вечером у подъезда. Ну и растрепала, понятно. Все это дошло до его фанклуба, а обманутые в ожидании поклонницы могут быть очень жестокими, знаешь?       Чимин смотрит на Хосока пристально. — Тебе это знакомо, наверное?       И Хосок понимает, что страничка Википедии о Джулии Мортимер прочитана Чимином тщательно, включая раздел «Скандалы». — Знакомо, да, — кивает он просто. Ну, потому что, и правда, знакомо. — Юнги говорит, что травили Сокджина всем факультетом. Ректор вошел в его положение, дал отсрочку на сдачу сессии, и Сокджин начал на занятия ходить, пытался что-то сдавать. Но факультет встретил его неприветливо. Мощно травили, с удовольствием. Как его только ни называли, в чем только ни обвиняли, — мрачно отхлебывает кофе Намджун. — Хотя, по словам Юнги, ничего там в итоге и не было — просто Шин накинулся с поцелуями, а Сокджин его оттолкнул. Это хорошо, что Сокджин сильный физически, а то бы, наверное, Шин мог и изнасиловать его запросто — он уже дошел до точки, говорят, как свихнулся. — Скандал разрастался, дошел до ректора, — добавляет Чимин. — И про Шина ректор тоже узнал. Вызвал Сокджина к себе, ну, тот все ему и рассказал. Шина выгнали с треском. Но Сокджину это мало помогло: травля продолжалась. — Юнги говорит, что было время, когда на лекциях от них отсаживались люди, и они сидели в полной изоляции посреди пустоты, — вздыхает Намджун. — Юнги говорит: «Уютное было время». Ну, Юнги вообще любит уединение. — А потом? — Хосоку кажется, что его виски сейчас лопнут от нахлынувших чувств, что горло стянуло настолько, что он вот-вот перестанет дышать, и обида за Сокджина выедает у него внутри что-то очень большое и значительное. — Потом Шин начал снова караулить Сокджина возле дома, названивал, угрожал, и в итоге Сокджин написал заявление в полицию. Понятно, что у Шина были друзья влиятельные и все такое, так что до серьезного наказания дело не дошло, и даже приезжали к Сокджину адвокаты и рекомендовали забрать заявление. И вот тут помог отец Тэхёна. — Ну как помог, — Намджун складывает руки на столе и утыкается подбородком в кулаки, — приехал к этому Шину домой и предложил ему перевод в Пусан. Мол, Сокджин заявление заберет, а ты выметайся из Сеула, чтобы больше тебя здесь не видели. Юнги сначала возмущался, потому что «зло должно быть наказано». Но ректор объяснил и ему, и Сокджину, что лучше решить все тихо и удалить такого товарища на безопасное расстояние, чем оставить в опасной близости озлобленное существо с жаждой мести. Так и сказал: «существо». — Наверное, он был прав, да? — осторожно замечает Хосок. — Наверное, ему просто с высоты его лет было виднее, как лучше, — пожимает плечами Намджун. — Хотя Юнги до сих пор считает, что ректор просто струсил. — А сегодня ректор Сокджину сказал, что попросил у совета для него снисхождения, — Чимин хмурится, — а секретарша, курица старая, съехидничала, что с такими знаменитыми покровителями, как ты, наверное, жить проще. И назвала тебя его новым «любовничком». Ну у Сокджина крышу и снесло.