Черная вдова

— Попросил Чонгука что?       Тэхен повторяет, краснея еще больше. — Джинхо, детка, иди сюда, скажи дяде Тэхёну, какие два слова мы с тобой выучили? — Тальпаёп! — кричит Джинхо, вылетая в управляемом заносе из-за угла коридора, — Ичрус!       Тэхён на секунду застывает, задумавшись, а потом глаза у него становятся круглыми, как две монеты по пятьсот вон. — Хён, я боюсь ошибиться, но, я правильно понял, ты, мало того, что обучил младшую сестру матам, так еще и поощряешь это? Не уверен, что это законно… — О, не переживай, — Сокджин машет рукой, — мы с Чимином подобрали несколько десятков созвучных слов и выражений, вполне приличных, так что перед ювенальной полицией мы совершенно чисты. А вот подробности твоего разговора с Чонгуком я бы желал услышать немедленно и в принудительно детальном изложении. Я включу диктофон, с твоего позволения, потому что таково требование Чимина, а требования Чимина нельзя не выполнять, у него парень — киллер. — Намджун — не киллер, а телохранитель, — вяло отшучивается Тэхён. — Неважно, главное, что у него есть при себе пушка. Начинай. — Что, и кофе не сваришь, хён? — Тэхён такой грустный, что ему даже кофе варить не хочется, чего продукты зря переводить?       Но Сокджин плетется к плите, достает турку, а Джинхо, разобравшись со своими делами, забегает в кухню и громоздится Тэхёну на колени. — Итак, Джинхо, — Тэхён обнимает ребенка поперек живота, подтягивает, усаживая поудобнее, — Какие еще слова ты знаешь? — Бухать! — невозмутимо заявляет девочка и кивает. — Сокджинни-хён! — почти взвизгивает Тэхён. — Это что еще такое? — Так, вот тут попрошу без грязных инсинуаций! Это слово она из детского садика принесла! — Да уж, — Тэхён улыбается, гладит Джинхо по взъерошенной макушке, — Пора браться за твое воспитание. Давай, выучим стишок? — Хорошая идея, — кивает Джин. — Только учите такой, с помощью которого можно зарабатывать деньги на Мёндоне, прикидываясь нищенкой. Это может нам скоро понадобиться, если Джинхо продолжит болеть с такой частотой и оппу выгонят с работы, да, Джинхо? Итак… Мы поговорили о воспитании моей сестры, о поэзии и о современном дошкольном образовании, а теперь, можно, мы уже перейдем к сути сегодняшней встречи, и ты уже расскажешь мне, как так получилось, что ты попросил Чонгука познакомить тебя с Югёмом. И почему с Югёмом? С Югёмом, блять! Это же почти инцест! — Ну… — Тэхён снова краснеет как медсестричка на производственной практике, — сначала я хотел ошарашить его признанием в том, что я — гей. Думал, скажу ему, а он скривится, как обычно, задвинет презрительную речь про гомогейство и уйдет. — А он, значит, не ушел? — Неа, — Тэхен трясет головой, — Он так посмотрел, будто что-то такого примерно и ожидал, и сказал, что это не повод рушить нашу с ним дружбу, и почему же я сразу не сказал… И тогда я сказал, что влюблен кое в кого… Ну, я не ожидал, что он так заинтересуется, вот и пришлось срочно приплетать Югёма. — То есть ты решил, что необходимость сводить тебя с Югёмом заставит Чонгука от тебя отвернуться? И держаться подальше? — Ну, хён, ты же знаешь, Югём — натурал, и Чонгук просто постесняется говорить с ним на такие темы, поэтому да… такое условие я и назвал Чонгуку… — Милый мой Тэ, Чонгук говорил Югёму о таких вещах и называл такими эпитетами, что вся корейская национальная литература краснела как утка по-пекински, неужели ты думал, что Чонгук упустит возможность лишний раз назвать его гомосеком? Но, я так понимаю, расстались вы с Чонгуком все-таки не по-дружески? Почему? — Блин, хён… Мне стыдно об этом говорить… — Джинхо, детка, какое слово мы с тобой… — Ладно, ладно, я помню… — Тальпаёп! — Умничка, иди включи мультики, — Джин гладит сестренку по спине и подталкивает к выходу. — Ну, в общем, Чонгук спросил (немного покраснел при этом, кстати… сильно покраснел, если честно), смотрел ли я на него когда-нибудь как на… ну… объект… вожделения… — Так и сказал? — ржет Сокджин, — Вожделения? — Ага. — Надо проинспектировать его читалку в телефоне, на какие фанфики подсел уже наш Гукки? И что ответил ты? — Я сказал, что никогда, и, мол, что за глупости. И потому… ну… сказал… Просто он смотрел так, как будто не верит мне, и я, чтобы усилить эффект, сказал, что не отказался бы порепетировать с ним некоторые интимные моменты, чтобы не лохануться с Югёмом в будущем… — Долбоеб, — вздыхает Сокджин. — И трус.

***

      Дверь немного покосилась, как это всегда бывает с дверями, ведущими туда, куда давно уже никто не заходил: в заброшенные дома, комнаты, сердца. Дверь покосилась, но открылась, хоть и со скрипом, но довольно доброжелательно. — Итак, Чон Мина, — смеется Сольхен и шагает навстречу, широко распахивая объятия, — я уже и забыла, как ты выглядишь. Впрочем, совсем не изменилась — все такая, будто тебе восемнадцать. Правда, теперь на этом брелоке всего одна кукла…       Она разглядывает в руках подруги брелок, на котором когда-то болтались две куклы в ханбоках — девочка и мальчик, а сейчас осталась только одна. И ей казалось, что она до сих пор помнит трещинки на пальцах Давон — пальцах, которые создали эти куклы как талисман на счастье. — Ты мне льстишь, но продолжай, мне приятно, — смеется мама Чонгука. — Да, куклу-мальчика я передала в качестве подарка Хосоку. Ты виделась с ним? Ты его ВИДЕЛА?       Сольхен кивает и, нашарив рукой выключатель на стене, включает свет в помещении. — Потрясающе похож, да? — улыбается Мина, снимая чехлы с высокого буфета. — И почему мы до сих пор не избавились от этой рухляди? — Пусть хозяин избавляется, — качает головой Сольхен. — Нам с тобой за этим приданым недолго осталось присматривать. — Чувствую себя феей-крестной, если честно, — хихикает госпожа Чон. — Есть немного, — кивает Сольхен. — Мальчишку я нашла в состоянии жуткого раздрая: наши пафосные мужчины не нашли ничего лучше, чем нагнать на него тоски своими рассказами. — У них на это, безусловно, есть причина, — вздыхает Мина. — И все-таки мне бы не хотелось, чтобы прошлое давило на Хосока малоприятным печальным грузом: его родители оба были светлыми и легкими людьми, так что… — А вот для этого есть мы с тобой, и мы постараемся сделать все возможное, чтобы именно такими они Хосоку и предстали в итоге. Сольхен задумчиво кивает, а потом поднимает голову: — А что, если он все-таки не захочет?       И у нее в глазах столько страха, который ей, вообще-то, совершенно не свойственен, что Мина обнимает подругу и долго молчит, не выпуская ее из объятий. — Тогда, — говорит она, наконец, — мы просто будем жить дальше, как жили все время до этого. Бабушку Пак мы не оставим, мы обещали это друг другу. — Да, но побеседовав с этим ребенком, я просто ужаснулась тому, каков на нем налет Джулии Мортимер — она буквально просвечивает в каждом его жесте. — Она воспитала его, и уже за одно это мы должны быть ей благодарны, — качает головой Мина. — Я вот о чем хотела тебя предупредить: накануне мы встретились в холле университетского госпиталя с профессором Каном. — Лечащим врачом Гонсока? — Да… У его пациента налицо все признаки развивающегося кризиса: видимо, встреча с Хосоком была слишком большим стрессом для него. — Профессор Кан собирается… — Да, все идет к госпитализации… Мальчик захочет встретиться с ним, на этом настаивает Джулия, но уже сейчас Гонсок небезопасен. Ума не приложу, что делать. — Джулия! — фыркает Сольхен. — От этой женщины одни неприятности, клянусь! — Милая, пора бы тебе отпустить свою обиду на эту женщину, столько лет прошло… Сольхен поднимает глаза на подругу, и у той сжимается сердце: кажется, Сольхен очень редко бывает такой, как сейчас — испуганной, растерянной, обиженной хрупкой женщиной, совершенно эмоционально обнаженной и беззащитной.

***

      Мелкую преподавательницу зовут Ынчжи. Госпожа Юн Ынчжи. У госпожи жиденькая челка на пол-лица и ручонки такие слабенькие, что она даже стопку бланков для контрольной донести до аудитории не в состоянии. Юнги видит это с другого конца факультетского коридора и… ну… он слишком хорошо воспитан, чтобы проигнорировать сидящую на коленках посреди коридора девушку (пусть даже она и преподша по философии) и собирающую бумаги. — Давайте, помогу — присаживается рядом Юнги.       Госпожа Юн краснеет сильно, бросает на Юнги быстрый взгляд исподлобья и что-то там благодарно бормочет сквозь сжатые губы.       Собирать бумажные листки, разлетевшиеся максимально по локации, — удовольствие то еще, а в неуютном неловком молчании — вообще жесть, так что Юнги вздыхает бесконечно, стараясь справиться поскорее и свалить уже отсюда. — Я проверила вашу работу… — начинает вдруг госпожа Юн. — Ох, не нужно, — отмахивается Юнги. — Я и сам знаю, как там все хре… фигово… плохо, короче. Не люблю философию. — Философию мало, кто любит, — тоже вздыхает госпожа Юн. — Совершенно незаслуженно, между прочим. — Ну еще бы, — хмыкает Юнги. — Что вы хотите этим сказать? — вдруг вскидывается госпожа Юн, будто ощетинивается колким холодным взглядом, как иголками дикобраз.       Юнги усмехается: — Ну, раз вы выбрали этот предмет, то, наверное, любите всё такое… — Какое «такое»? — не унимается преподавательница.       Они все еще сидят на коленках посреди коридора, и вот-вот закончится пара и в коридор этот высыплются студенты как лущеный горох, но разговор принимает принципиальную окраску, так что Юнги просто так отступиться не может. — Не знаю, замудреное? Фриковое? — предполагает он. — Фриковое, значит? — кивает госпожа Юн, и щеки ее покрываются красными пятнами. — То есть, я — фрик? — Есть немного, — улыбается Юнги. Его возмущение этой госпожи Юн даже немного забавляет: у нее ноздри смешно раздуваются, а губы тонкие, а сжимаются еще в более тонкую полосочку, так, что их и не видно совсем. И такая она… некрасивая совсем… странная…       Госпожа Юн хватает с пола стопку своих этих листов, исписанных студенческими торопливыми почерками, и встает. — Ну ладно, — она смотрит на Юнги пристально, и столько решительности в ее взгляде, что она похожа уже не на дикобраза, а на отважного воробья, готового лететь в бой с воронами. — А что вам нравится, студент Мин?       Юнги пожимает плечами. — Не знаю, музыка? Мне нравится музыка… Я люблю… играю… на фортепиано… — Прекрасно! — вскрикивает госпожа Юн. — Наверное, именно поэтому у вас получилась такая хорошая работа, Мин Юнги. Потому что в музыке философии больше, чем в самой философии. Жаль, что вы настолько твердолобый, что никогда даже не попытаетесь это узнать.       И вырвавшийся из аудиторий поток студентов разделяет их как два берега.

***

— Хосоки, родной, — Джулия улыбается с экрана мобильного через тысячи тысяч миль видеосвязи. — Почему у тебя такой уставший вид? — Потому что гремлина всю ночь тошнило, мам, и я за ним ухаживал, — сообщает Хосок и приподнимает котенка выше, чтобы представить Мони Джулии. — Боже, кто это такой? — взвизгивает Джулия. — Ты завел себе кота? — Чем дольше он у меня, тем больше у меня ощущение, что это он себе меня завел, мам, — смеется Хосок. — Как ты? — У меня наметился перерыв в съемках, так что на следующей неделе я смогу приехать к тебе, ты рад?       Джулия пытливо смотрит с экрана и улыбается, разглядев, как счастливо расплывается в улыбке Хосок. — Мам, это круто! — кричит он, — У меня столько есть тебе порассказать! Приезжай поскорее. — А я думала, что мой Хосоки от меня уже отвык, — смеется Джулия. — Глупости говоришь, мам, — сердито хмурится Хосок. — Между прочим, сегодня я иду в танцкласс. Мне сказали, что мой отец прекрасно танцевал, и мне тоже стоит попробовать.       Джулия замирает. Потом кивает легонько, а в глазах ее подрагивает мираж накатившей влаги. — Да, Хосоки, твой отец танцевал очень хорошо, это правда, — улыбается она. — Но я уверена, что у тебя получится гораздо, гораздо лучше! Ты выбрал себе преподавателя танцев? — Я буду пока ходить к своему другу Чимину — он ведет группы в танцклассе, а со мной пообещал позаниматься индивидуально. Я просто попробую… Вдруг, у меня не получится? — Обязательно получится. А как там Намджун? — Ой, мама, оказывается, его отец — это Ким Джихун, помнишь его? Я все забываю тебе рассказать. — Вот как? — Джулия мрачнеет. — Тогда, наверное, это немного неудобно, что его сын работает на нас… Наверное, нам придется подыскать тебе другого… — Мам, пожалуйста! — вскрикивает Хосок так, что гремлин Мони делает головокружительный прыжок в сторону и с жалобным мяуканьем скрывается за креслом. — Ни в коем случае! Пусть Намджун останется со мной! — Ладно, думаю, мы сможем обсудить это, когда я приеду, хорошо?       Настроение Джулии очень заметно портится, и она наскоро прощается, обрывая звонок, и Хосок так и остается сидеть на полу с телефоном в руках в полной растерянности. — Кажется, я нажил нам с тобой неприятностей, — сообщает он Намджуну, когда тот везет его в танцевальный класс Чимина вечером. — Мама не очень обрадовалась, когда узнала, кто твой отец. Как я понял из рассказа твоей мамы, твой отец испытывал к моей маме какие-то чувства, которые… — … которые испытывает до сих пор, да, — кивает Намджун. — Тебе неприятно, что я говорю об этом? — обеспокоенно всматривается в его лицо Хосок. — Ох, Хосок, — вздыхает Намджун, поглядывая на висящий над перекрестком светофор, — поверь, я знаю, из-за чего развелись мои родители. Я многого о них не знаю, но то, что между ними всегда стояла безответная любовь отца к какой-то женщине, и с годами она никуда не исчезла, — это я знаю точно. Просто теперь мне стало известно ее имя, вот и все. — И как ты к этому относишься?       Намджун улыбается: — Когда-то в порыве ссоры я кричал отцу, чтобы он не указывал мне, кого мне любить. И пообещал, что в этом случае я не буду указывать ему то же самое. Свое обещание я намерен держать. Потому что от того, каково мое мнение, его сердце любить не перестанет.       А потом, подумав, добавляет: — Но, если честно, на душе как-то дерьмово, это да.

***

      В студенческом кампусе тихо не бывает никогда: это закон природы, его никому не сломить и не переделать: вода — мокрая, лед — холодный, студенты — орут.       Но сегодня ощущение такое, что первокурсники, оккупировавшие первый этаж, решили реализовать все свои умения и выдать максимально громкие децибелы из всех доступных им источников звука.       На фоне всего этого у Тэхёна раскалывается голова, он уже накрыл ее двумя подушками, но даже сквозь них слышит все эти «Бум! –Бум! — Бум!» и «Хрясь! -Бац! -Тресь!». А когда к этому звуковому беспределу присоединяется чей-то громкий стук в дверь, у Тэхёна кончается терпение.       И выражение лица у него, судя по всему, зловещее, когда он рывком распахивает дверь своей комнаты, намереваясь спросить того, кого принесло, за каким хером его, собственно, принесло. Во всяком случае, Чонгук смотрит на него со смесью страха и готовности к самообороне. — М-м-м… можно… войти? — уточняет он осторожно и протискивается боком мимо разгневанного Тэхёна в комнату.       Тэхён разворачивается, и весь его гнев улетучивается в мгновение ока. Потому что Чонгук. И Чонгук пришел. И пришел Чонгук САМ. И это уже кое о чем говорит. — Гукки? — Тэхён топчется все там же, на пороге, и он, вообще-то, такого поворота событий не ожидал. — Ты что здесь делаешь? — Я не могу прийти к другу? — дерзит Чонгук. — Просто так зайти не могу? — Можешь, конечно, — Тэхён все еще не знает, чего ждать, и сердцебиение заполошное поэтому останавливаться не собирается. — Хочешь, чаю?       Чонук кивает и усаживается за низенький столик, вытягивая ноги. — Как дела? — интересуется он, буравя взглядом спину Тэхёна, разливающего чай. — Голова болит, — вздыхает Тэхён, ежась от тяжести чонгукова взгляда, который чувствует спиной. — А у тебя? — А я сегодня виделся с Югёмом, — выпаливает Чонгук как-то очень на выдохе, как что-то, что все собирался с духом сказать. — Да? — Тэхён замирает, все так же стоя спиной к Чонгуку, но чайник на всякий случай ставит на стол — как-то уж непредсказуемо начинают трястись руки. — И что? — Хотел выполнить твою просьбу, Тэ, — продолжает Чонгук преувеличенно спокойным и ровным голосом, — а потом передумал.       И Тэхён оборачивается, вглядывается в лицо Чонгука, но не находит там ничего, кроме растушеванной по взгляду дерзости, которую человек давно репетировал. — Почему передумал? — Тэхён пытается говорить ровно, но голос дрожит все равно. — Ну, знаешь, — у Чонгука пальцы стиснуты, и только это одно во всем его облике указывает на то, как он нервничает, — я просто подумал… ты же сам сказал, что тебе нужно потренироваться… чтобы не лохануться и все такое… Вот я и подумал, нехорошо получится: подсуну я тебя Югему, такого неопытного, а он после этого со мной общаться не захочет. Знаешь, как это бывает… — Не знаю, — Тэхён отвечает так резко, что Чонгук вздрагивает и поднимает глаза. — Расскажи мне, как это бывает. Если я правильно понимаю, ты решил не рисковать и подсунуть меня Югему уже… так сказать, натренированного? Так ты, кажется, выразился?       Чонгук смотрит молча. А потом медленно кивает, не отводя взгляда от глаз Тэхёна. — Понятно, — кивает Тэхён и улыбается невесело. — Спасибо за беспокойство, Гукки. Правда, я это очень ценю.       Чонгук начинает едва заметно ерзать под тяжестью этой тэхёновой улыбки. — Только, Гукки, — Тэхён уже почти шепчет, и голос его звучит низко, красиво, интригующе, и у Чонгука даже зрачки расширяются от неожиданности: он и подумать не мог, что хён способен вот так говорить, — я передумал. Наверное, мне стоит обратиться за помощью к тем, у кого уже есть какой-то опыт во всех этих делах, ну, знаешь… Я подумал, что с моей стороны нечестно обращаться к тебе с такой просьбой. Я же знаю, как ты ненавидишь все это гомогейство… и все такое… — И… — Чонгук закашливается, — к… к кому же ты собираешься обратиться… опытному? Могу я узнать? — Ох, да мало у меня друзей, которые смогли бы мне помочь? Которые не испытывают ко мне каких-то чувств, так же как ты, но зато имеют опыт отношений с мужчинами. Да тот же Чимин, например… хотя, нет, Чимин — плохой пример, мне Намджун может нос сломать. Или, вот, к примеру, Богом. Да, Богом как раз подойдет. — Ясно, — Чонгук встает резко, отодвигая бедрами столик, и направляется к выходу. — как знаешь, хён.       Дверь за ним хлопает с такой силой, что у Тэхёна новый приступ головной боли, сейчас, кажется, расплавит не только мозги, но и черепную кость.       И Тэхён просто стоит и думает, что, кажется, он неплохо разрулил всю эту ситуацию, какую сам и накуролесил, и, кажется, можно уже даже выдохнуть, и что приплести Богома было гениальной идеей: все знают, что Богом — гей, и все знают, что он давно и безответно влюблен в профессора Пак Соджуна, поэтому…       Но додумать эту мысль Тэхён не успевает, потому что дверь снова распахивается.