Черная вдова

      Душная аудитория полна запахов и взбудораженного шебуршания: кто-то сравнивает предзащиту курсовой по философии с остановкой по пути на голгофу (вроде бы еще и не самое страшное, но уже совсем недалеко). — Почему нет Хосока? — шипит Юнги, низко наклонившись над столом, — и почему нет Джина? — Потому что у них предзащита не сегодня? — предполагает Тэхён. — Не дрейфь, хён, я же здесь! — Ага, я вижу: все еще безнадежнее, чем я думал, — стонет Юнги. — Нет, я, пожалуй, в следующий раз. Могу же я пройти предзащиту завтра, например?       Он кое-как сгребает свои распечатки в папку, разворачивается всем корпусом сразу в сторону выхода, но Тэхён тянет его за рукав, удерживая на стуле: — Эй, я же читал твой черновик, хён, ты справишься! — Ой, ну и что, что ты читал! — фыркает Юнги. — И что ты там понял? — Нихрена не понял, и вот это как раз показатель! — глубокомысленно замечает Тэ. — Это же философия, бро, там чем замудрёнее, тем лучше. Не удивлюсь, если ты получишь высший балл. — Нет, я не готов! — Юнги пытается стечь по стулу под стол, прикинувшись жидкостью, но Тэхён затаскивает его обратно за капюшон. — Прекрати, хён, на тебя же все смотрят, — и ржет так, что все, действительно, смотрят на них, причем как на парочку смертников. — Прекрати ржать и привлекать внимание, придурок, — булькает Юнги где-то внутри капюшона. — Мин Юнги! — окликает его со стороны кафедры тонкий преподавательский голосок, и его едва слышно за студенческой болтовней, — Вы готовы? — Я? — Юнги краснеет сразу весь целиком, — Еще нет, можно, я потом? — Ты похож на клубнику со сливками, — хрипит на верхней грани шепота Тэтэ, пригибаясь к самой столешнице, — ты красно-белый. — Хорошо, но только если «потом» вы точно будете готовы! — ехидно складывает руки на груди госпожа Юн Ынчжи и оборачивается к девчонке, что уже устроилась за кафедрой со всеми своими распечатками. — Я подожду, я не тороплюсь.       Юнги терпеливо дожидается, пока все присутствующие пройдут свой скорбный путь от кафедры к отметке о зачете, и в какой-то момент со страхом понимает, что в аудитории остались они втроем: сам Юнги, азартно переписывающийся с кем-то в телефоне Тэхён и преподаватель. — Итак, — госпожа Юн поднимает глаза от своего толстого журнала, — Мин Юнги? Отступать уже некуда. — Когда отступать некуда, всегда можно подпрыгнуть, — глубокомысленно изрекает Тэхён. — А вы, Ким Тэхён, простите, здесь с какой целью присутствуете? — улыбается госпожа Юн, и Юнги неприятно признавать, что она улыбается очень по-дурацки, по-детски, глупо совершенно, но от ее улыбки почему-то как-то очень… тепло? — А я — группа поддержки! — Тэхён садится на своем стуле ровненько, как примерная ученица старшей школы, и расправляет джинсы на коленках, мило потупив взор. — Для группы поддержки у нас вход по помпонам, — госпожа Юн разводит руками, и улыбка расцветает на ее лице еще ярче. — Где ваш помпон, Тэхён? — М…- Тэхён озирается, — в шкафчике забыл. — Ну тогда идите и принесите его, — кивает преподаватель, — а мы пока со студентом Мином побеседуем.       Тэхён вздыхает, сгребает свою сумку со стола и, потрепав Юнги по плечу подбадривающе, покидает аудиторию. — Итак, Юнги, — госпожа Юн указывает рукой на кафедру, — прошу вас. Ваша тема… «Философия в музыке»…       Юнги вздыхает.       Он открыл для себя что-то очень значимое и большое — так казалось ему той долгой ночью, когда глаза слезились от свечения экрана ноутбука, а ноты из наушников просачивались под самую кожу головы и переплетались с мыслями.       Но сегодня, глядя на черновой текст своей курсовой, он думает, что в нем нет и половины того, что он тогда понял и хотел бы сказать. И даже то, что сказать получилось, вышло коряво и терпко.       И поэтому он вздыхает еще раз, удваивая степень страдания в голосе, но все-таки начинает читать. — Вы взяли очень сложную тему, Мин Юнги, — когда он умолкает, госпожа Юн стоит где-то позади, у самой доски, и пустая аудитория своим беспощадным эхом заговорщицки поддакивает каждому ее слову. — Наверное, я бы и сама за нее не взялась. Но я не отговариваю вас, потому что мне очень хочется увидеть, как вы с этим справитесь.       Юнги немного ежится, у него бегут мурашки по спине, и ощущать затылком на себе взгляд госпожи Юн некомфортно и как-то неправильно. — А если у меня ничего не получится? — Юнги намеренно не оборачивается, ему разговаривать спиной безопаснее. — Уверена, что вы сделаете все, чтобы получилось, — смеется госпожа Юн       И она, наконец, обходит кафедру и встает прямо напротив Юнги.       Юнги представляет, как смешно смотрится он со своим невысоким ростом, едва видный из-за кафедры, и снова, в который раз уже за последние пару часов, заливается краской.       Преподаватель смотрит на него, ему кажется, с сожалением, и он, вообще-то, терпеть такого не может, обычно он грубит и фыркает, но сейчас… Висок сверлит предательская мысль о том, что в кои-то веки он заслуживает, чтобы его пожалели… Его внутреннему бродячему коту вдруг невыносимо хочется, чтобы его погладили по жесткой свалявшейся шерсти. Юнги даже самому смешно от такого сравнения. — У меня есть… друг, — продолжает преподаватель Юн, — музыкальный продюсер, и он всегда говорит, что в твою музыку поверят другие только тогда, когда ты сам в нее поверишь. Думаю, с вашей работой так же. Как думаете, что для этого нужно? — Что? — Вы мне скажите.       Юнги бегает глазами по строчкам, пытаясь сообразить, какого ответа от него ждут, но мысли разбегаются под вопросительным взглядом больших черных глаз напротив. — Может, вам нужно сделать свою работу немного более реальной? — преподаватель Юн склоняет голову к плечу. — Говорить не в общем о музыке, а о какой-то конкретной? Возможно, вы подумаете о каком-то определенном композиторе? О какой-то конкретной теме? — Вивальди? — предполагает Юнги. — Почему именно Вивальди? — Ну, — Юнги пожимает плечами, — не знаю. Он интересный. — Хм, — пожимает плечами госпожа Юн. — Он, правда, интересный, но еще интереснее — это то, что окружало его в момент создания музыки — атмосфера, люди, мнения, а еще вся та история, которую прожил он сам к тому времени и которую прожили многие поколения его предков, ведь так? — О, этак можно глубоко зарыться, — у Юнги пиздапротивность в характере родилась раньше, чем чувство самосохранения, так что он грубит на автомате, просто потому что… потому что… у этой мелкой Ынчжи выбилась прядь из ее вечного хвостика на затылке, и она качается, эта прядь, вздрагивает, пока говорит Ынчжи, и через нее просвечивают солнечные лучи, заглядывающие напоследок, перед закатом, в большую душную аудиторию. — В этом вся философия и есть, — госпожа Юн складывает руки на груди, — зарыться как можно глубже в поисках истины, и все равно ее не найдешь. Потому что нет ее, нет эталона, по которому должен быть выстроен микромир человека и его представление о вселенной, понимаете? Нет правильного или неправильного. Есть просто отличное от других.       Я не знакома с музыкой и ее тонкостями так, как вы, и о Вивальди могу сказать только, что мне очень нравится его «Весна» из цикла «Времена года». Не смейтесь, повторяю, я не эксперт. И мне приятно думать, что весна у Вивальди — это некая метафора, возможно, какого-то пробуждающегося, расцветающего чувства? Как думаете? Может, любви?       Вся философия — это одна большая метафора, наполненная мелкими метафорами, как рождественский шар шоколадными шариками, знаете? — Не люблю сладкого, — хмурится Юнги. — А я — очень, — улыбается преподаватель. — Так вот, у Вивальди это расцветающее чувство, как мне кажется, очень красивое, оно — как ожидание праздника, немного омраченное сомнениями — куда уж без этого? Все мы сомневаемся, когда влюбляемся, правда? Тот ли это человек? Взаимен ли он в своей весне? Получится ли из этого что-либо? И не будет ли снова холодно? Не вернутся ли в жизнь снова зимние морозы одиночества? — но оно яркое и праздничное. Почему у Вивальди оно такое? И почему у Чайковского, который тоже писал о весне, его март — совсем иной? — Потому что у Вивальди — венецианская весна, а у Чайковского… — начинает Юнги немного наставительно, словно объясняя очевидные вещи. — Умничка! Потому что у этих людей — совершенно разный микромир и совсем разная философия, взгляд на жизнь, менталитет, — все, из чего складывается наше представление о мире и его понимание, — госпожа Юн, кажется, даже подскакивает на месте от радости.       И Юнги приходится гасить в себе поднимающееся как дрожжи раздражение: что, эта мелкая явно относится к нему как несмышленому студенту, хотя сама-то ростом ниже кафедры?       А Ынчжи продолжает, увлекшись: — Мой друг, тот, который  музыкальный продюсер, иногда приглашает меня в ресторан и обязательно с живой музыкой, и вот однажды я, к своему удивлению, услышала в исполнении очень талантливых студентов, видимо, подрабатывающих в ресторане, «Весну» Астора Пьяццоллы. И я была так поражена, Мин Юнги! Это была совершенно иная весна! Это было уже не расцветающее робкое чувство — это была страсть с нахрапом и давлением, и только потом — тягучая нежность, пробирающаяся под кожу. Вы слышали это произведение, Мин Юнги?       Юнги кивает, и ему стыдно признаться, что он никогда не смотрел в музыку дальше черных значков на нотном стане. Ему всегда казалось, что главное — не допустить ошибок. — И в этом случае тоже: особенность музыки определяет сложившаяся личностная философия, понимаете вы меня? — госпожа Юн, кажется, выдыхается, садится за стол и кладет руки перед собой. — Философия — это не просто наука, это магия, которая собирает воедино время, пространство, знания и фантазию, и из всего этого формирует человека. Создает то, без чего человек — всего лишь мешок с костями, душу создает. Если я спрошу у вас: Мин Юнги, который сейчас стоит передо мной, и тот Мин Юнги, которого я встретила неделю назад в холле на первом этаже, — это один и тот же человек, что вы мне ответите?       Юнги смотрит на нее, и ему кажется, что он вот прямо сейчас начнет задыхаться. Как он может быть тем же самым, если за эти несколько дней, кажется, целая жизнь прошла и столько всего случилось, и о стольком пришлось ему задуматься… — Нет, не один и тот же, — отвечает он хрипло и смотрит исподлобья. — Ну вот, — кивает преподаватель, — за это время в ваш микромир, в вашу микродействительность вторглось так много факторов, и все они сыграли свою роль, изменив ваше представление о себе и о мире вокруг вас. Ваша работа, она…       Мин Юнги смотрит в одну точку на противоположной стене, а внутри все сжимается: одно дело, что Юнги и сам понимает, сколько всего в его курсовой еще нужно доделать, но неужели она сейчас скажет, что работа плохая? Неужели вся та бессонная ночь, в которую Юнги так много узнал и так много понял, была напрасной? Неужели именно это собирается сказать сейчас эта мелкая преподавательница таким менторским тоном? — Я не могу принять у вас предзащиту, Мин Юнги, говорит Юн Ынчжи. — Работа хорошая, видно, что вы провели немало времени в интернете, но я не могу ее оценить, потому что в этой работе совсем нет философии, ВАШЕЙ философии, потому что там совсем нет вас. — В смысле? — возмущается Юнги. — Я ее не списывал, если вы об этом… — Я не об этом, — смеется преподаватель. — Допускаю, что пока вы нарабатывали весь этот материал, вы очень многое поняли. А теперь я хочу, чтобы вы подумали и решили, как показать мне и всем остальным то, что вы поняли. Пока что в вашей работе этого нет… — Ох, да знаете, что! — Юнги хватает свои распечатки и выскакивает из-за кафедры: ему здесь комфортнее, он не чувствует себя таким маленьким и ничтожным. — Да пошла она… эта ваша философия!       Юнги в бешенстве: обида дерет горло, и она такая колючая, что к ней примешивается еще и стыд — за самого себя, за бесполезность и тщетность проведенных за компьютером ночей, за эту мелкую преподавательницу, которая вообще неизвестно что о себе возомнила…       Госпожа Юн вздрагивает и как-то едва заметно съеживается, будто в ожидании удара.       Юнги замирает: она, что, и правда думает, что Юнги способен ее ударить?       Новая волна стыда, теперь уже за свой агрессивный выпад, накрывает с головой, и Юнги просто выскакивает из аудитории, громко хлопая дверью.       Он замирает на мгновение, прислушиваясь, но за дверью тихо, и даже не слышно шагов. — Ну что, сдал? — подползает из-за угла тэхёнов заговорщицкий бас.       Юнги смотрит на него с разочарованием человека, который и грохнул бы под горячую руку, но слишком лень, поворачивается и медленно уходит по коридору к лифтам.

***

— Сколько уже там находится Сокджин? — встревоженно подскакивает к скамейке, окутанной душистой тенью сосны, Чонгук с Чимином на буксире: Чимин пытается набрать в телефоне ответ на сообщение одной рукой, потому что другая рука — в захвате у Чонгука. — Кто-нибудь уже выходил? — Неа, не выходил, — качает головой Намджун. — У них экзамен в формате презентации, так что все сразу потом выйдут. — Джинхо с няней? — интересуется, пытаясь разгладить измятый клешней Чонгука рукав худи, Чимин. — Угу, — мычит Намджун, оглядываясь — Няню зовут «Сёк-сёк-а» и она сейчас повела ребенка в туалет. Что-то их давненько нет. — Пойду проверю, — Чимин уносится в сторону туалетов, а Чонгук аккуратно садится рядом и принимается сканировать внимательным взглядом окна. — Тэхёна не видел? — спрашивает он, не поворачивая головы, но ухо у него как-то по-заячьи, локатором, вздрагивает настороженно, чуть разворачиваясь к Намджуну. — Он в универе, вроде, — Намджун пожимает плечами. — Он Хосоку писал, что после предзащиты Юнги приедут сюда вместе поддержать Сокджина.       Намджун вспоминает кое-что и заглядывает Чонгуку в лицо, загораживая ему обзор на окна: — Кста-а-а-ати, ты ничего не хочешь мне рассказать?       Чонгук замирает настороженно, округляет глаза непонимающе: — О чем? — Ну, не знаю, например, что между вами с Тэхёном творится? Юнги говорил Сокджину… — Трепло, — фыркает Чонгук. — Кто? Юнги? — И Сокджин, — кивает Чонгук. — Оба — трёпла. — Нет такого слово, — смеется Намджун. — Теперь есть. — И все-таки?       Чонгук знает, что Намджун не из тех людей, которых могут удовлетворить вопросы без ответов, поэтому задумывается, не зная, с чего начать. — Тэхён — гей, — наконец, начинает он с главного. — Так, — кивает Намджун. — И Тэхёну нравится Югём, — кивает Чонгук. — Вот как? — Намджун стискивает зубы изо всех сил, чтобы не сильно фонтанировать сомнениями. — И? — И мы с ним целовались, — кивает снова Чонгук. И краснеет. — Почему? — Что почему? — Чонгук оборачивается, и у него все еще очень красные щеки. — Почему Тэхён целовался с тобой, если ему нравится Югём? — Понимаешь, хён, — Чонгук чешет в затылке и задумывается на секунду, — он в этом всем вашем гействе, ну, новичок, что ли… Вот и ему нужно было потренироваться… что ли?       Намджун наклоняется, прячет лицо в ладонях, чтобы скрыть ехидную улыбку до ушей от ничего не понимающего Чонгука. — Эй, Намджуни-хен, я знаю, что ты там смеешься, покажи лицо, — дуется Чонгук и тянет за руку. — Что смешного-то? — Ох, Чонгукки, ничего-ничего, продолжай… — Эй, ну чего ты? — Чонгук, кажется, всерьез обижается, отворачивается, но вид Джинхо, которая, держась за руку Хосока, старается одновременно шагать, подскакивать, доставать ногами до бордюра и пинать мелкие камешки, вызывает на его лице широкую улыбку. — Эй, ты чего такой красный, Намджун? — уточняет Хосок, поднимая Джинхо под мышки и усаживая ее на скамью рядом с Чонгуком. — Чонгук пересказывал тебе новую порнушку? — хихикает Чимин, усаживаясь на колени к Намджуну. — Ага, почти, — кивает Намджун, обнимая Чимина за талию. — О том, как они целовались с Тэхёном. — Трёпла, я же говорю, — бурчит Чонгук. — Интересненько, — смеется Чимин. — Чтобы Тэ потренировался перед тем, как поцеловать Югёма, который ему очень нравится, — добивает Намджун. — Югём — натурал — это во-первых, — загибает пальцы Чимин. — Тэ это прекрасно знает — это во-вторых, и Тэ терпеть его не может — это в-третьих. Чонгук, ты ничего не перепутал?       Чонгук хлопает глазами, переводя взгляд с одного на другого: — И что это значит тогда?       Хосок ждет, пока кто-то из ребят что-то скажет, но те просто многозначительно переглядываются и улыбаются. — Мне кажется, — озвучивает он собственные мысли, — что никто не будет целоваться с посторонними, если ему на самом деле кое-кто нравится. Мне бы такое и в голову не пришло. — Именно, — кивает Намджун, — а ведь Хосок у нас — скромный товарищ. Чего, кстати, нельзя сказать о Тэхёне, да? — Да уж, Тэхёна скромным точно не назовешь, — бормочет Чимин, переплетая в который раз косички Джинхо. — Джинхо, солнышко, ты не могла бы трясти головой немного пореже, мы уже потеряли две резиночки из четырех. — Неть, — заявляет Джинхо и трясет головой, стараясь изо всех сил избавиться от двух оставшихся. — На что это вы все время намекаете? — не выдерживает Чонгук. — Что вы хотите сказать?       Чимин посмеивается, разглядывая стенды с фотографиями лучших учеников, и выражение лица у него — как у домашнего хомячка наутро после бурной вечеринки хозяев: ему явно есть, что сказать, но здравый смысл и катастрофическая нехватка цензурного словарного запаса заставляют держать рот на замке. — И сколько раз вы с Тэхёном целовались? — интересуется Намджун, и у него такая улыбка, будто он точно знает, что вот-вот выиграет в лотерею миллион, и уже заранее предвкушает. — Не знаю, — пожимает плечами Чонгук. — Много. Не считал я…       Все трое ребят взрываются мерзким ехидным хихиканьем. — Да ну, блин, серьезно! — Чонгук вскакивает со скамейки. — Говорите уже. — Ладно, — Чимин выставляет руки перед собой. — Эксперимент. Представь, что тебе нравится Тэхён. Представил? — Он мне и так нравится, — Чонгук немного злится уже. — Как парень нравится, знаешь? — Допустим. — Представил?       Чонгук задумывается, вспоминая вчерашние «тренировки» с Тэхёном, и внизу живота начинает сладко тянуть. Он кивает поспешно, пытаясь не сильно заострять внимание на ощущениях. Наверное, это любой поцелуй так срабатывает, и неважно, с девчонкой он или… — И поэтому сегодня вечером ты собираешься Тэхёна поцеловать, — продолжает Чимин.       Чонгук кивает, и внизу живота опять как-то остро дергает. Надо бы пойти, провериться, вдруг, это аппендицит? — И поэтому сейчас иди, поцелуй Хосока, — торжественно заканчивает Чимин. — Чего? — взвизгивает Хосок. — Почему меня? — Чтобы потренироваться, — округляет глаза Чимин. — Я бы Джуни предложил, но мне как-то жалко… — Еще бы, — фыркает Хосок, — а меня, значит, не жалко? — Это же Чонгукки, хен, — убеждает Чимин. — Я же тебя не абы под кого подкладываю! — Не надо меня никуда подкладывать! — кричит Чонгук, — То есть, под меня… — Ну что ты, Гукки, — убеждает его Чимин. — Это же в порядке тренировки, вдруг, что-то с Тэхёном пойдет не так? Хорошо, не хочешь с Хосоком, давай потренируемся на Сокджине, когда он выйдет… — А чего это ты себя не предлагаешь? — ехидничает Чонгук. — Ты хочешь потренироваться с Чимином? — оборачивается Намджун. — Упаси боже, я еще жить хочу, — отодвигается на скамейке поближе к Джинхо Чонгук. — И не хочу я ни с кем тренироваться, глупости какие! Если мне нравится Тэ, то и целоваться я буду именно с Тэ!       Говорит, и замирает оттого, какая повисает тишина. — Что? — не понимает он. — Чего вы замолчали? — А чего еще говорить? — пожимает плечами Намджун. — Ты сам на свой вопрос и ответил. А вот, кстати, и Джин! Ну что?       Сокджин пересекает двор твердой походкой, чуть улыбается, но идет ровно (марку старшего хёна держит, понятно!), вежливо кивает расходящимся во все стороны одногруппникам, но когда доходит до скамейки, присаживается, падая коленями на сухую траву под скамейкой, утыкается лбом в маленький животик Джинхо, которая тут же весело взвизгивает, не отвлекаясь, впрочем, от мультика в планшете, и шепчет на грани всхлипа: — Сдал! Я сдал, ребята! — Во-о-от! — раньше, чем вся компания рассыпается в диких поздравительных выкриках, орошает воздух скрипучее ворчание. — Видишь, Тэ? О чем я тебе и говорил: нет справедливости в этой жизни! — Этот тролль не прошел предзащиту? — оборачивается Сокджин.       Юнги молча достает из кармана кошелек, выуживает оттуда три банкноты и протягивает Сокджину: — Поздравляю, хён! И со сдачей экзамена тоже! — Ребята, — машет в воздухе купюрами Сокджин, — у нас теперь есть не только повод напиться, но и средства на данное мероприятие! Юнги проспорил мне пятьсот баксов!

***

— И все-таки, мне немного стыдно, — ноет Сокджин, распластываясь по столешнице любимого юнгиного столика в самом углу клубного зала, почти спрятанного за массивной деревянной перегородкой. — Ты в любом случае не мог взять с собой Джинхо в ночной клуб, угомонись, — осаживает его Юнги с такой недовольной миной, что становится ясно: проблемы Сокджина — ничто в сравнении с душевными терзаниями самого студента Мина. — А Тэхён сам предложил с ней посидеть. — А уж как Чонгук предложил — просто загляденье, заметили? — смеется Чимин. — Сразу же, Тэтэ еще договорить не успел, как этот уже заорал «Я тоже!». — Мне кажется, Гукки что-то для себя такое понял, — качает головой Хосок и отодвигает от себя низкий бокал для виски. — Нет, спасибо, Юнги, я крепкий алкоголь не буду: мама завтра прилетает. Мне кажется, что-то для себя понял и собирается… — …устроить Тэ выяснение отношений со спецэффектами? — понимающие кивает Намджун. — Думаю, самый удобный для этого момент: они уложат Джинхо спать, а сами спокойно поговорят, да? Не переживай, Джин, все к лучшему. — Ну, за мой пробник, друзья! — поднимает Джин свой пузатый бокал. — Спасибо вам за поддержку. И особое спасибо Хосоку за… — За что мне-то? — краснеет Хосок. — За вдохновение, — Джин вдогонку краснеет тоже и опрокидывает свой бокал одним глотком.       Намджун с Чимином многозначительно переглядываются, синхронно вздергивая бровь. — Боже, ну вокруг одни сплошные интриги, — вздыхает Юнги. — Это вам не метафора весны у Вивальди… — Я никогда вот так вот, сам, в клуб не приходил, — оглядывается восторженно Хосок. — Только с мамой на какие-нибудь афтепати… — Как можно дожить до седин и не побывать в клубе? — вздыхает Чимин, — Не понимаю! — Как можно дожить до седин и не научиться тактичности, — передразнивает его Сокджин, вставая на защиту Хосока. — Кто бы его в клуб одного отпустил бы? — Ты смотри-ка, у Сокджина явно прорезаются к тебе особенные чувства, — шепчет заговорщицки Чимин Хосоку. — Интересно, если я наброшусь на тебя с кулаками, он кинется защищать тебя? — Ты уже пьяный, что ли? — Хосок внимательно вглядывается в лицо Чимина и понимает, что нет, не пьяный, но явно хмельной от чего-то другого. — Со мной всегда так в клубе, — отмахивается Чимин. — Если вокруг музыка, много людей и прожектора, то в меня вселяется какой-то другой Чимин, и я готов на любые провокации. И это я еще на танцпол не пошел. Джуни знает, видишь, сидит и не переживает… — Я все-таки немного беспокоюсь, — вздыхает Джин и достает телефон. — Стоит позвонить, спросить, как там дела, да? — Ты же не впервые оставляешь сестренку с кем-то из нас, хён, — пожимает плечами Чимин. — Хосоки, пойдем танцевать! Считай, это будет твое домашнее задание!       Хосок смущается, оглядывает постепенно заполняющий людьми танцпол, немного побаиваясь обещанных провокаций от Чимина, но потом Намджун кивает ему подбадривающе, и он решается. — Знаешь, иногда мне начинает казаться, — дышит Чимин ему в щеку, устраиваясь между танцующими парами в самом центре круглого помоста, — что мы встречаемся втроем — я, ты и Намджун. — Это плохо? — Хосок поднимает глаза, и поверх чиминова плеча видит Сокджина, что-то набирающего в телефоне. — Наверное, нет, — смеется Чимин, — но у Джуни еще никогда не было такого молодого и красивого клиента, так что я поначалу слегка переживал. — А теперь? — Хосок пытается двигаться под быстро сменяющуюся музыку, и постепенно начинает реагировать более умело, во всяком случае, по глазам Чимина видно, что у Хосока получается неплохо. — А теперь я вижу, какими глазами ты смотришь на Сокджина, и не переживаю, — Чимин хватает Хосока за руку и вытаскивает на высокую тумбу посреди танцпола, где уже извиваются под мягкие латиноамериканские ритмы особо смелые посетители клуба. — Какими? — Хосок успевает спросить и вскрикивает от того, как резко Чимин разворачивает его, придерживая за талию, и как прижимает к себе спиной. — Такими же, какими сейчас Сокджин будет смотреть на тебя, — шепчет он в ухо. — Если ты перестанешь париться и начнешь, наконец, танцевать.       Хосок замирает, шепот Чимина щекочет ему ухо, и от этого мурашки по всему телу, и Намджун где-то там, за столиком у стены, смотрит, улыбаясь по-доброму, а Сокджин поднимает глаза.       И Хосок, качнув бедрами на пробу, вдруг ныряет в музыку с головой — точно так же, как он делал это в танцевальном классе Чимина. — Умница, — шепчет Чимин и крепче стискивает пальцы на хосоковой талии.       Сокджин вздрагивает, немного щурится и откладывает телефон в сторону.       Юнги смотрит на него пристально, а потом улыбается краем рта тому, как Сокджин внимательно следит за происходящим на танцполе. — Посмотри на Сокджина, — шепчет снова Чимин. — Посмотри. Он уже готов нырнуть в тебя с головой. Не хочешь ему помочь? — Хочу, — неожиданно для самого себя хрипло шепчет Хосок.       Чимин смеется низко, вязко, стискивает пальцами рубашку на спине Хосока и резко дергает ее на себя. — Эй, — вздрагивает Хосок. — Ты мне две верхних пуговицы оторвал на рубашке! — Я знаю, — кивает Чимин и разжимает пальцы. — В этом клубе верхние пуговицы на рубашке тебе не пригодятся. — Как там Джинхо? — кидает взгляд на вспыхивающий оповещением экран джинова телефона Намджун. — Еще виски, хён? — А? — Сокджину приходится тряхнуть челкой, чтобы выпасть из того транса, в который втягивает его эта странная музыка и двигающиеся в неоновом свете тела. — Джинхо? В порядке, да. Тэ говорит, что как раз пытается ее вытащить из ванны и отправить спать. — Вытащить эту мелкую разбойницу из ванны — дело нелегкое, — кивает Юнги. — Она в прошлой жизни была рыбой. — И ты знаешь об этом, потому что тусил с ней в одном водоеме? — ржет Намджун. — Именно так, — кивает Юнги. — Потому что я был камнем на дне моря. И меня, блять, все устраивало, нафига нужно было что-то менять? — Не знал, что Хосок танцует, — кивает в сторону танцпола Сокджин. — Он посещает уроки у Чимина в классе, так что, — поясняет Намджун и обращает внимание на телефон Хосока, то и дело с жужжанием вибрирующий оповещениями, — Да кто там такой назойливый?       Он замечает краем глаза имя контакта «Гонсок» и берет телефон в руки. — Тебя не учили, что читать чужую переписку плохо? — складывает Джин руки на груди и сверлит Намджуна взглядом в упор. — Ох, я не собираюсь читать там вашу любовную переписку, угомонись, — Намджун хмурится, отмахиваясь. — Но я вижу, что Хосок уже давно получает сообщения от Гонсока и еще ни разу мне об этом не сказал. Думаю, нам надо это обсудить.

***

      Когда Тэ сказал Сокджину, что пытается вытащить Джинхо из ванны, он не преувеличивал.       Он ПРЕУМЕНЬШАЛ масштаб пиздеца, потому что хрупкая психика Сокджина могла этот пиздец частично (или полностью) не пережить.       И если в такси и по пути на этаж у Тэхёна сосало под ложечкой от предвкушения вечера, который ему предстояло провести с Чонгуком (тем более, что Чонгук пару раз сообщил Тэхёну, что им следует о чем-то важном поговорить), то после того, как Джинхо, влетая в квартиру, со всего разбегу врезалась головой в висящие на вешалке куртки с диким выкриком «Пыдыщ!», а потом эта вешалка, как в замедленной съемке, начала отваливаться от стены и падать Джинхо на голову, Тэхён понял, что вечер перестал быть томным, кажется, навсегда.       Хорошо еще, что он успел выдернуть Джинхо из-под вороха верхней одежды, пока Чонгук одной рукой (как атлант) удерживал накренившуюся конструкцию, а то не обошлось бы без ссадин и синяков, причем не только у Джинхо, но и у горе-нянек тоже (уж Джин бы не преминул бы). — Зачем ты так сделала? — сгребает Тэ Джинхо в охапку и тащит в комнату раздеваться, пока Чонгук воюет с остатками гардероба. — Неужели брат тебе такое разрешает? — Нифкоим слюции! — машет Джинхо указательным пальцем перед носом Тэхёна и объясняет, что именно поэтому она и решила сделать это сейчас, пока оппы нет дома.       С горем пополам удается переодеться, правда, приходится пережить небольшой спор (с истериками и имитацией слез) на тему того, можно ли достать из корзины с грязным бельем и надеть повторно любимую пижамку Джинхо, если она ей очень нравится, но Джин сунул ее в стирку, потому что с пятном от джема в центре она выглядела не так красиво, как хотелось бы. Сходятся на том, что у Джинхо есть много других красивых пижам, поэтому ей стоит пойти и выбрать то, что понравится, пока Тэхён разогреет ужин.       О том, что выбор Джинхо оказался не так очевиден, как надеялся Тэхён, ему сообщает Чонгук, который, прибив кое-как на место вешалку, немного охреневает при виде кучи вывалившихся из стенного шкафа вещей и одной маленькой и страшно гордой собой Джинхо посреди этой кучи.       И то, что она умудрилась натянуть на себя форму университетской баскетбольной команды, где Джин периодически умудрялся завоевывать для факультета кубки, дополняет картину просто идеально.       Футболка Джина немного жмет Джинхо в коленях, а шорты приходится подвязывать джиновой старой банданой, чтобы они не оставались на полу при каждом шаге ребенка, но в целом образ выходит вполне интересный и стильный.       Джинхо требует, чтобы ее сфотографировали и отправили фото Сокджину, но Тэхен разумно предлагает сначала навести порядок в шкафу, потому что в спальне, которая превратилась теперь в инсталляцию Болтански «Мир без людей», жить нереально. А уж тем более фотографироваться.       Наведя кое-как порядок в шкафу, Тэхён с Чонгуком присаживаются на кровать, уставшие как черти, и приходят к мысли, что самое время сейчас перекусить и покормить Джинхо. — Джинхо, — резко оборачивается Чонгук к Тэхёну. — Кстати, где она?       И они вылетают из спальни на кухню так, что, если бы существовал такой вид спорта (какие-нибудь суперкороткие дистанции по квартире), они бы навсегда вошли в историю как платиновые рекордсмены.       Джинхо, тем временем, времени даром не теряет, о чем свидетельствует рассыпанная по всей кухне яичная скорлупа, красиво припорошенная мукой. — Что ты делаешь? — Тэхен начинает шипеть уже от самого порога, но маленькая разбойница и ухом не ведет: видимо, в подобных ситуациях Джин прибегает к изложению мыслей посредством шипения частенько. — Панкейки, — кивает на чашку в углу стола Джинхо.       Чонгук с Тэхёном внимательно разглядывают тару, в которой плавает несколько желтков в молоке, а в центре, как Джомолунгма, высится горка муки. — И что, Сокджин разрешает тебе хозяйничать на кухне? — угрожающе уточняет Чонгук. — Нифкоим слюции! — вздыхает Джинхо. — Поэтому она и… — поясняет Тэхён.       Отговорить от такого занятия подрастающую наследницу будущего кондитера нелегко, поэтому приходится пообещать ей взамен все, что угодно, включая «поиграть морской бой».       И когда Чонгук активно соглашается на это, ему, конечно, не приходит в голову, что «морской бой» в понимании Джинхо предполагает швыряние мыльной мочалкой из ванны по движущимся целям.       В роли которых выступает, к слову, Чонгук, но иногда и нерасторопному Тэхёну приходится включаться в сражение.       На этой хаотичной минуте Тэ и сообщает Сокджину, что не может вытащить Джинхо из ванны, умолчав тот факт, что, в основном, потому что до ванны этой по мыльному полу нужно еще как-то добраться.       На счастье Тэхёна и Чонгука, надеющихся втайне, что ребенок рано или поздно устанет, Джинхо начинает зевать, как только ее безапелляционно с применением превосходящей физической силы заматывают в полотенце и укладывают в кровать.       И скоро она уже посапывает в подушку, сжимая в кулачке джиновы спортивные шорты, которые перед сном клянется надеть завтра в детский сад. — Блин, — вздыхает Тэхён, пытаясь оттереть от пола в кухне прилипшую скорлупу, — у меня есть вопросы к Сокджину на тему воспитания детей. — А мне кажется, это у Сокджина к нам будут вопросы, как только он увидит промокший коврик в ванной и разом закончившиеся все гели и шампуни. — Я думаю, нужно просто пойти и купить новые, чтобы он не заметил, — хихикает Тэ. — Я сбегаю в магазин, а заодно и куплю что-нибудь поесть.       Когда он возвращается, Чонгук, разобравшийся с полами в кухне и приведший в приблизительный порядок ванную, сидит перед включенным телевизором и сосредоточенно пялится в экран, откинувшись головой на спинку дивана.       Тэхён подходит ближе и, прислушавшись, улыбается мягкому сопению: бедняга Чонгук умотался настолько, что просто-напросто уснул сидя, чуть приоткрыв рот и обнажив немного свои шкодные кроличьи зубки.       Тэхён аккуратно садится рядом, пристально вглядывается в это знакомое, но почему-то ставшее неожиданно чужим в последнее время, лицо: Тэхён знает в этом лице каждую родинку с детства, он может объяснить на нем каждую царапину и шрам, но чувства, которые в последние дни рождаются в нем, когда он смотрит в это лицо, которые рождаются в нем прямо сейчас, настолько новые, что от них беспокойно бьется сердце.       Занятый разглядыванием, Тэхён не успевает отпрянуть, когда ресницы Чонгука вздрагивают и вспархивают вверх, и Чонгук вдруг смотрит на него так ясно, словно и не спал только что.       И Тэхён понимает, что его застукали на месте преступления, и не отстраняется. — Хен, — зовет Чонгук, не отводя взгляда от тэхеновых глаз, — почему ты мне не сказал? — Что не сказал, Гукки? — сердце Тэхёна бьется так сильно, что ему на мгновение становится стыдно: он знает, что Чонгук тоже слышит это заполошное сердцебиение. — Почему ты не сказал мне, что тот, кто нравится тебе, — это я?