Первое, что чувствует
13 мая 2020 г., 23:34
Первое, что чувствует Чонгук, открывая глаза утром, — это тотальный наёб во всей его разочаровывающей полноте.
Человеку, который планировал провести вечер в тесной компании виски и проституток, а вынужден в итоге коротать вечер на литературном вечере в клубе начинающих таксидермистов, гораздо менее обидно просыпаться утром от ощущения неосуществленных планов, чем Чонгуку, который планировал повеселиться с Джинхо, поговорить с Тэхёном и, возможно, уговорить его потрениро… поцеловаться еще… К Джинхо, понятно, претензий нет — вчерашний вечер скучным точно не назовешь, но вот Тэхён…
Собственно, все могло и получиться, потому что Тэхён на вопрос Гука «Почему ты не сказал мне, что тот, кто нравится тебе, — это я?» явно рот приоткрыл и явно что-то ответить собирался. И, если бы не ввалившийся в этот момент в квартиру взбудораженный Сокджин с пьянющим до слякотного состояния Юнги наперевес, все могло бы получиться.
Но в итоге сердобольному Тэхёну приходится укладывать Юнги спать на диване, а потом таскать туда-сюда тазики (как выяснилось, в баре Юнги просьбу Сокджина «не мешать» воспринял как пустой звук, пафосно высказался «Вечно я вам всем мешаю» и начал яростно запивать пивом все крепкие напитки, до которых смог дотянуться), взбешенному Сокджину приходится нестись со шваброй отмывать подъезд от продуктов юнгиной жизнедеятельности (по вышеуказанной причине), а заботливому Чонгуку приходится заново укладывать спать Джинхо, которая в самый разгар светопреставления просыпается попить, видит алкогольный перфоманс Юнги и решает, что бодрствовать в данный момент гораздо интереснее, чем спать.
В итоге, как уже было упомянуто, тотальный проёб по всем фронтам.
***
Первое, что чувствует Тэхён, открывая глаза утром, это легкое опьянение пассивного алкоголика, поскольку Юнги спит рядом (собственно, где упал, там и справил новоселье), и дышит всей токсичной радугой перегаров. И почему он при этом так трогательно прижимает Тэхёна к себе — непонятно. Впрочем, выяснять хочется не очень. Второе, что чувствует Тэхён — это чувство сладкого облегчения при вспоминании о том, что шумное вволакивание Юнги Джином в квартиру вчера вечером избавило Тэхёна от необходимости отвечать на прямой как кишка вопрос Гукки. И вот по этому поводу чувства у Тэхёна смешанные: с одной стороны, он, вроде как, решается — а хули делать-то, если тебя Чонгук с присущей ему прямотой припер к стенке (к спинке дивана, если быть дотошным в деталях), с другой стороны, результат такого разговора может быть каким угодно, и утром они могут проснуться с Чонгуком как парой, так и врагами, и вот как тогда пережить второй вариант? Третье, что чувствует Тэхён, это острое желание помыться, потому что дурная голова Юнги (съездить бы по его макушке всеми теми бутылками, которые он вчера так азартно опустошал) не дает покоя не только его желудку, но и тэхенову чувству комфорта и гармонии, а когда Тэхён не гармоничен в пространстве, Тэхен, преимущественно, раздражен и сердит.***
Первое, что ощущает Сокджин, когда открывает глаза утром, — это всепоглощающее чувство сушняка, которое сильно настолько, что перешибает все остальные чувства, не менее неприятные, кстати. Поэтому Сокджин долго не рассуждает, спускает ноги с кровати, вернее, пытается это сделать, потом вспоминает, что спит на футоне на полу, потому что на кровати разлегся Чонгук с Джинхо под боком, радуется, что не был накануне настолько пьян, чтобы залезть в маленькую кровать Джинхо и там приютиться, и направляется в кухню, чтобы дать сушняку адекватный отпор. Но с каждым шагом отступления сушняка мысли Сокджина завоевывают новые ощущения, и они, мягко сказать, не радуют. Во-первых, Сокджин вспоминает/констатирует, что актер из него все-таки хреновый, поэтому не зря он передумал поступать в театральный. Потому что только хреновый актер может сначала весь вечер делать вид, что ему совершенно все равно и он вовсе не пялится на танцующего Хосока, а потом обнаружить себя в темном углу возле гардеробной целующим Хосока агрессивно взасос. При этой мысли в груди Сокджина что-то с треском обрывается и ухает вниз, застревая ноющей сладостью где-то на уровне поясницы. Во-вторых, Сокджин понимает, к сожалению, что он еще и беспринципная дрянь, потому что целовать Хосока ему нравилось, хотя кое-кто и зарекался больше никогда и ни с кем и «все мужики — козлы». А целовать Хосока нравилось. Нравились эти узкие подвижные губы, нравилось касаться родинки на губе кончиком языка, нравилось ловить его пьяное хмельное дыхание, нравилось улыбаться, замечая, как сжимаются все цепче тонкие хосоковы пальцы на его рубашке, нравилось, как неумело он тычется губами, выпрашивая еще поцелуев, как вздрагивает, когда недвусмысленное возбуждение вжимается в точно такое же, горячее и пульсирующее даже через ткань, напротив. Целовать Хосока нравилось так, что хочется еще. В-третьих, Сокджин соглашается с тем, что друг из него все-таки хреновый. Потому что хороший друг никогда не позволил бы Юнги так напиться. Хотя, если Юнги вознамерился ступить на путь саморазрушения на фоне неполученного зачета, то хер его, конечно, отговоришь, но Сокджин мог бы хотя бы попытаться. Вместо этого хреновый друг Сокджин не может надышаться Хосоком, вот тут, опять же, смотри пункт второй. — Почему у тебя такое красное лицо, хён? — прерывает его размышления у недопитого стакана воды Чонгук. — Я — в душ! Сокджин не успевает ответить на вопрос о цвете лица, потом кивает, понимая, что никто его ответа и не ждет, и наливает себе еще один стакан, снова мысленно погружаясь во флешбэки. И при воспоминании о том, какая у Хосока шелковистая кожа на шее и как сладко было всасывать ее, пробуя на вкус его дорогой парфюм, Сокджин сначала полыхает вновь приливающим румянцем, а потом резко бледнеет, одновременно вспоминая, что от такого баловства обычно остаются засосы и что сегодня должна вернуться мама Хосока. Которая, конечно, захочет увидеть своего сына в целости и сохранности и, желательно, без засосов. — Почему у тебя такое бледное лицо, хён? — раздается за спиной вопрос Тэхёна, и этот вопрос традиционно уже игнорируется. — Я в душ! Сокджин вяло кивает, потом понимает, что ему нужно срочно прилечь и внести в черный список как самого Хосока, так и его мать, хотя у Сокджина, конечно, все равно нет ее номера. И Намджуна внести на всякий случай, мало ли, у него, все-таки, есть оружие. Мысль о том, что в ванной Тэхён только что эпично встретился с Чонгуком, настигает Сокджина уже на полпути к кровати, но Джинхо спит сладко, постель очень уютненькая, и почему бы мелким не решать свои проблемы самостоятельно, правда ведь?***
Первое, что чувствует Чимин, когда просыпается утром, это ощущение непривычного тепла, которое окружает его, почему-то, сразу с двух сторон. Хотя в последнее время Чимин все больше привыкает к тому, чтобы тепло не окружало вообще — Намджуна дома практически не бывает. При детальном рассмотрении правый фланг тепла оказывается боком Намджуна, который, по-хозяйски обняв Чимина за шею, дрыхнет как стадо уставших медведей, во всяком случае, храпит соответственно. Левый фланг тепла оказывается Хосоком, который спит трогательно аккуратно, съежившись в маленький комочек, впрочем, причина такой теплосберегательной позы вскоре легко объясняется: все имеющиеся одеяла и покрывала оказываются погребены под вышеупомянутым стадом медведей. Второе, что чувствует Чимин, — это гордость за себя и свои способности свахи, потому что здоровенный засос на шее Хосока и папарацционные фото в чиминовом телефоне свидетельствуют об уровне чиминомастерства лучше, чем любой диплом или сертификат: фотографию того, как возбужденный Сокджин уволакивает Хосока в сторону гардеробной за руку, Чимин рассчитывает загнать со временем на Сотбис или хотя бы использовать в качестве рычага для мелкого шантажа. Ну или хотя бы троллить этих двоих долбоебов до конца дней своих — тоже удовольствие получить можно. Третье, что чувствует Чимин, — это острое желание выбраться как-то из-под руки Намджуна и добраться до туалета, потому что зов природы никто не отменял.***
Первое, что чувствует Намджун, когда открывает глаза, — это острые локти Чимина и его же коленки, в который раз отмечая, что при всем своем природном изяществе и мелкокалиберности, Чимин иной раз бывает неповоротливым как бегемот, и вот сейчас как раз такой случай. Второе, что приходит на ум Намджуну, это крайне неприятная мысль о том, что ему стоит уволиться и не работать больше на Хосока. Потому что столько эпизодов крайнего непрофессионализма, сколько допустил Намджун только за вчерашний вечер, не допускали, наверное, за всю свою жизнь все телохранители мира вместе взятые. И факт, что только что Намджун лежал на кровати в обнимку со своим клиентом и со своим парнем одновременно, — лучшее тому доказательство. Третье, что приходит на ум Намджуну, это чувство тревоги, перерастающее в чувство страха и с разбегу сигающее в чувство паники, когда он слышит звяканье останавливающегося лифта, а потом в дверь раздается предупредительный звонок. И сразу же пищит электронный замок, и входит встревоженный инспектор Ким. И следом за ним входит обеспокоенная в край Джулия Мортимер.***
Первое, что чувствует Хосок, когда просыпается, но еще даже не успевает открыть глаза, — это ощущение счастья, которое прокатывается от зажмуренных глаз куда-то вниз по позвоночнику и отдается в кончиках дрожащих пальцев. У этого счастья привкус виски, которое пил вчера Сокджин, запах парфюма, который был вчера на Сокджине и впитался в одежду Хосока, у этого счастья зуд и болезненность чуть припухших от поцелуев губ. У этого счастья такое красивое имя и такие горящие черным мерным светом глаза… Второе, что чувствует Хосок, — это ощущение невесомости, такое легкое и такое неустойчивое, что от него даже немного подташнивает. Хосоку кажется, что стоит ему хоть немного шевельнуться, как мир покачнется вместе с ним и перевернется с ног на голову. Хосок чуть приоткрывает глаза, но различает лишь смутные силуэты: глаза так опухли, что ресницы, кажется, слиплись, и Хосок снова зажмуривается и аккуратно выдыхает. Ощущение счастья стирается тем, как муторно поднимается из живота тревожное и скручивающее ощущение. Хосок прислушивается к окружающему миру: ему хочется остановить все эти раздражающие звуки и отмотать все назад, во вчерашний вечер, когда было жарко, громко, и какой-то плотный надсадный хаос погружал Хосока в самое себя все глубже и глубже, и на самом его пике, когда частицы уже сталкивались и отлетали друг от друга с космической скоростью, Сокджин вдруг посмотрел на танцующего Хосока долго и требовательно, а потом поднялся с места, шагнул к нему, взял за руку и утянул в темноту. Хосоку кажется, что голова у него до сих пор кружится, правда, сейчас она кружится как-то по-другому, и от этого кружения не сладко, а тошнит все больше, но губы все равно припухшие и болят, и кожа, и одежда все еще пахнет Сокджином. Третье, что чувствует Хосок, — это иррациональный стыд: причина этого стыда пока Хосоку и самому не ясна. Он просто видит круглые от ошалелого удивления мамины глаза, вытянувшееся от возмущения лицо инспектора Кима и чувствует рядом со своим боком непривычное тепло. А потом хриплый и непривычно несмелый голос Намджуна говорит: — Здравствуйте, госпожа Мортимер, привет, па.***
Первое, что чувствует инспектор Ким, когда видит на дисплее своего телефона входящий от Джулии Мортмер, — это смешанный с какой-то детской радостью страх: почему она звонит? если она звонит, значит, точно что-то случилось! но если она звонит, значит, очень скоро я услышу ее голос, и это… У инспектора Кима мокнут виски от пота, когда он отвечает на звонок, одновременно понимая, что еще совсем раннее утро и он даже не причесался, потом смеется сам с себя, когда вспоминает, что это всего лишь звонок, а не видео, так что главное — откашляться и не хрипеть в трубку. — Да, — торопливо выдыхает, и таким взволнованным он не был уже давно. — Джулия? Второе, что чувствует Джихун, когда видит Джулию выходящей из стеклянных дверей инчонского аэропорта, это полная неспособность отвести взгляд. Он никогда не мог насмотреться на нее: на ее открытый светлый лоб, через который сейчас уже время проложило еле заметные складочки, на ее прямой чуть вздернутый носик, на резкие выступы ключиц, на острый вызов во взгляде. Она никогда не была яркой красавицей в том понимании, какое имеют в виду, приглашая в модели или в качестве украшений на мероприятия бомонда: Джулия Мортимер всегда была особенной, а для Джихуна она была особеннее всех особенных в мире. Джулию Мортимер Джихун воспринимал всегда так легко и гармонично, что улыбался этому ощущению, чувствуя себя счастливым. В ней все всегда было к месту, ей удивительно шло все, связанное с ней, да и сама ее жизнь удивительна шла ей. Единственное, что ей не шло — ее влюбленность в Чон Хосока. Но тут Джихун был бессилен. — Привет, Джихун — она и в машину к нему садилась, будто впархивала, взмахивая рукавами как крыльями, — Сто лет не виделись! Третье, что чувствует Джихун, — это облегчение. — Значит, ты знала, что Намджун — мой сын? — Естественно, — улыбается Джулия. — Думаешь, почему я его выбрала? Надежнее человека, чем ты, в моей жизни никогда никого не было, инспектор Ким. Подумала, что сын твой взял от тебя все самое лучшее. Но сегодняшняя ситуация просто выбила меня из колеи. — Я думаю, нам не стоит переживать, — Джихун ведет машину аккуратно, не злоупотребляя скоростью. И он никому никогда не признается, что просто хочет растянуть минуты наедине с Джулией. — Мы с Джуном пеленгуем друг друга, он точно на месте. Но вот почему они оба не отвечают на звонки — вопрос другой. — Я ведь предупреждала Хосока, что приеду сегодня, — качает головой Джулия. — И он сам настоял, чтобы они с Намджуном меня встретили. Поэтому я и переживаю… — Скоро будем на месте, там и разберемся, — кивает Джихун. — Мне приятно, что ты позвонила. — Мне приятно, что тебе приятно. У Джулии голос теплый, усталый взгляд и много-много долгих лет, проведенных так далеко от Джихуна, за плечами. Но все равно это она, Джулия — сидит рядом, рассказывает что-то о съемках, о сыне, и Джихун слушает вполуха, а сам думает, как много времени они могли провести с ней вместе, если бы жизнь с самого начала пошла немного по другому руслу. — Нам обязательно нужно поужинать с тобой, — перебивает он вдруг Джулию. — Пока ты в Сеуле. Как думаешь? И сам пугается собственной смелости. Наверное, он все-таки стал взрослым.***
Первое, что чувствует Джулия, открывая дверь в квартиру, — это ужасный и стойкий запах вчерашнего алкоголя. Второе — разочарование, и это второе вытекает из первого. Она слышит, как в душевой шумит вода, видит кучу верхней одежды, сваленной на вешалку как попало. Она решительно проходит в комнату и ее накрывает то самое третье. Она впервые в жизни не знает, что сказать, и от этого чувствует не возмущение или праведный гнев — она чувствует страх. На огромной разобранной кровати лежит ее Хосок в какой-то изломанной позе, обнаженный до пояса, а рядом светит обнаженным торсом Намджун. И лица у обоих такие, словно всю ночь им было не до сна. Хосок вздрагивает от дверного щелчка, чуть слышно стонет и поворачивается, открывая чужому взгляду смачный синий засос на шее. Он открывает глаза медленно и не может сфокусировать взгляд. Что он такое пил? Или… он принимал что-то похуже? Сердце Джулии колотится так сильно, что уши закладывает от стука, поэтому она толком и не слышит, что там говорит Намджун, а просто разворачивается и выходит в кухню. Виски ломит. Ей просто нужно немного поспать, она почти не спала в самолете, а потом она решит, что с этим делать. За спиной тихонько приоткрывается дверь. И также тихо снова закрывается. И Джулия спиной чувствует присутствие Джихуна рядом. — Хосок… он ведь не мог… он ведь не… Хосок — хороший мальчик… Джихун смеется и садится рядом. — Джулия, — он берет ее ладонь в свою. — Джулия… — Я драматизирую? — поднимает она взгляд. — Меня сейчас разорвет от возмущения. И еще скорее разорвет от страха, но… — Ты пока не драматизируешь, потому что ты — мудрая женщина, — смеется Джихун. — Но ты очень-очень к этому близка. — Тогда скажи мне, что я только что видела? — Самое элементарное похмелье молодых полных сил парней, вернувшихся под утро из ночного клуба, думаю, — вздыхает Джихун. — Но… Хосок не пьет алкоголь, Джихун, — Джулия взмахивает рукой. — Теперь, видимо, пьет, — пожимает плечами инспектор Ким. — Собственно, уже имеет полное право, ему ведь больше двадцати одного. — Но он… я думала, он не станет… — Джулия краснеет, и, сама понимая, как глупо все это звучит, и все-таки ей всегда хотелось верить, что ее Хосоки-и… — Да, наверное, ты прав, и… Но, Джихун, у него засос на шее, ты видел? — Ну, может, твой сын влюбился? — смеется Джихун и осматривается. — Не думаю, что мой Намджун имеет к этому отношение, если ты об этом. Во всяком случае, поющий сейчас в душе Чимин, парень моего сына, наводит меня на такие мысли. Ох, я не отказался бы сейчас от чая. Чимин делает замечательный чай, знаешь? — Доброе утро! — за спиной у Джулии раздается сочный тонкий мальчишеский голос. — Инспектор Ким. Госпожа Мортимер. Джулия оборачивается. Взъерошенный парнишка, улыбчивый и хрупкий как игрушка, переминается с ноги на ногу у входа на кухню и теребит длинную футболку, весь очень трогательно смущенный. — Чимини, — кивает инспектор Ким. — Хоть ты пролей нам свет на то, что здесь происходит. А если еще и угостишь своим фирменным чаем, это утро будет полностью исправлено. — Да ничего особенного, — смеется Чимин и щелкает кнопкой чайника. — Мы вчера все вместе ходили в клуб, вернулись поздно, а потом злоупотребили гостеприимством Хосока и, пока болтали и делились впечатлениями, уснули на его кровати. — Это… — Джулия оборачивается к Джихуну, — друг… твоего Намджуна? — Да, это Пак Чимин, познакомься, Джулия, — кивает Джихун, принимая из рук Чимина теплую чашку. — Вы не думайте, — Чимин ставит перед Джулией еще одну чашку крепкого чая и садится рядом, — Хосоки — очень хороший, он не сделал ничего плохого. Просто он вчера впервые выпил что-то крепче пива, вот с непривычки и… Но мы все время были рядом, так что… Он весь вечер твердил, что ему нужно встретить вас завтра, поэтому нам нужно раньше домой, а потом… на телефоне села батарея и… Не обижайтесь на него, ладно? Он вас очень-очень ждал. Джулия отпивает немного горячего чая и ставит кружку. — Мам, — раздается от двери несмелое. — Привет, мам. Джихун поднимается из-за стола: — Чимини, покажи-ка мне, где здесь балкон… Чимин понимающе кивает и вышмыгивает из кухни следом. - Хосоки, - оборачивается к двери Джулия. – Здравствуй, сын. И от того, сколько холода в мамином голосе, у Хосока сжимается сердце. Он не знает, что сказать, и только переминается с ноги на ногу у двери. Взъерошенный, с этим дурацким наливающимся засосом на шее, он выглядит таким юным и испуганно виноватым, что у Джулии сжимается сердце. — Говорят, ты вчера впервые напился, — склоняет она голову к плечу. — С боевым крещением, что ли? Хосок поднимает глаза, сам не веря в такую перемену маминого настроения. — С-спасибо, — он аккуратно садится за стол с другой стороны. — Не обнимешь меня? — улыбается Джулия. — От меня не очень хорошо пахнет, мам, — смущается Хосок и краснеет. — Можно, я сначала в душ схожу? — Я меняла тебе подгузники, ребенок, — хохочет Джулия, — я люблю тебя с любыми запахами, поверь мне! А ну иди сюда и обними свою мать, малолетний алкоголик. А потом расскажи-ка мне, кто оставил тебе на шее этот замечательный след любви? — Какой? — вздрагивает Хосок и хватается за шею. — Где? Джулия молча достает из сумки маленькое зеркало и протягивает сыну. — Это… кто-то случайный? Или ты должен мне кое-что рассказать? Хосок захлопывает зеркальце и как-то глупо счастливо всхлипывает: — Наверное, кое-что рассказать, мам. — Это хорошо, — кивает Джулия, обнимая сына за плечи, — мы поговорим. — Ты ведь не уволишь Намджуна? — вспомнив, уточняет Хосок, — а то он там переживает. — За что же я должна его уволить? — смеется Джулия. — Разве что, за излишнее служебное рвение, но за такое разве наказывают? — Мяу! — вдруг раздается из-под стола. Джулия вздрагивает. — Мяу! — Мони, которому надоедает вся эта бессмысленная болтовня с утра пораньше, решает, видимо, что люди на кухне не имеют практической значимости, если не пришли его покормить, решительно направляется к миске с кормом, по пути бесцеремонно обмяукивая Джулию. — Боже мой, какое чудо! — всплескивает руками она. — Это… — Это Мони, мам, познакомься, — кивает Хосок. — Помнишь, я говорил тебе? Мони оборачивается, будто понимая, что разговор идет о его светлости, а потом деловито приступает к своему завтраку.***
Первое, что чувствует Юнги этим утром, — что он не чувствует ничего. Полное онемение во всех конечностях сразу. А еще онемение обоняния (не может он и в самом деле так зловонничать, ну правда же!), онемение слуха (в квартире, где есть как минимум один ребенок, так тихо быть просто не может, значит, Юнги оглох), онемение осязания (потому что кто-то, кто всю ночь спал рядом, кажется, отлежал ему руку) и онемение вкуса, потому что каковы на вкус отходы жизнедеятельности стада слонов, Юнги не в курсе, так что будем считать, что на данный момент он не чувствует ничего. А еще вот чего Юнги точно не чувствует, так это стыда. Ибо не хер. У человека был вчера тяжелый день, человек имел право оторваться. И не вина Юнги, что кто-то при этом пострадал. А кто-то пострадал точно, иначе с чего бы Джину так материться в процессе транспортировки Юнги на этаж? Видимо, пострадал все-таки Джин. Что вчера было-то? Видимо, у Юнги онемение памяти тоже, поскольку воспоминания, если они и есть, словно пытаются пробиться через какую-то вату, а вата, как назло, качественная донельзя. Совершенно точно, пили. Пили, совершенно точно, много. Особенно Юнги. Кажется, Юнги — единственный, кто. Потом вдруг Сокджин подскочил и куда-то поволок Хосока. И это, между прочим, характеризует Сокджина как хренового друга, потому что Юнги как раз собирался ему нажаловаться на эту госпожу Юн, которая совершенно предвзято не любит Юнги. А Юнги хотелось бы, чтобы любила. Кажется, Юнги именно так Сокджину и сказал. Кажется, Сокджин даже поржал в этом месте. И после этого как раз выловил с танцпола Хосока и стартанул. Друг хреновый, так что, можно сказать, дальше Юнги напился просто назло. Совершенно точно, пришли домой вместе. Пришли домой к Сокджину. Вернее, Сокджин пришел, Юнги привели. Местами даже принесли. Местами — не целиком (кое-что, кажется, Юнги утратил по дороге) — и вот за это немного стыдно. Совершенно точно, дома были Тэхён с Чонгуком. Совершенно точно Тэхён лег спать с Юнги. Добровольно он не лег бы, поэтому Юнги пришлось проявить настойчивость. И это его еще очень удачно затошнило, хоть Тэхёну было не скучно. Чего только Чонгук постоянно в комнату заглядывал — непонятно. Не видишь, люди разговаривают? Чего егозить? Это Юнги помнит. Еще помнит, как укладывался на Тэхёна, потому что мерз, а Тэхен — теплый. Еще помнит, что Чонгук этим был не очень доволен, но да и хер бы с ним, пусть скажет спасибо, что на него не лег. И вообще мелкий ему должен еще за погромы в общаге. И вот тут юнгин замутненный мозг озаряет первая за все утро здравая мысль: надо послать мелкого за пивом. — Чонгуууууууга! — он пытается крикнуть, но голосовые связки онемели у него вместе со всем организмом, поэтому выходит какая-та змеиная распевка. Он пытается пару раз повторить, но выходит плохо. Однако, как говорится, на каждого распевающегося змея найдется свой слушатель, поэтому дверь вскоре приоткрывается и на пороге появляется джинова мелкая. — Привет, — кивает Юнги. — Пиветь, айкась! — кивает Джинхо. Потом подходит к Юнги, все еще лежащему на кровати, и внимательно разглядывает его голову. — Чего ты? — хмурится Юнги, чуть отодвигаясь. — И ничего я не алкаш. — Тоцьно! — вздыхает Джинхо. — Что «точно»? — не понимает Юнги. И тут это вероломное существо протягивает руку и три раза так звучно шлепает кулачком по голове Юнги, что у него в черепной коробке децибелы с места разгоняются сразу до уровня отбойного молотка. — Ай! — Юнги почти стонет, и только уголовный кодекс и немного врожденное человеколюбие останавливают его сейчас от убийства с особой жестокостью. — Ты чего! — Мозьги, — тычет Джинхо пальцем в сторону многострадальной юнгиной головы. — Де? — В смысле? — Юнги смотрит на это исчадие нетрадиционного воспитания как на гремучую змею, опасаясь любого подвоха, — где мозги? — Пьёпил? — упирается Джинхо руками в бока. — Тоцьно! Пьёпил.***
Первое, что чувствует Джинхо, когда взбешенный Юнги врывается в кухню с криками: «Ты чему это ребенка учишь, гад! Это кто тут у нас мозги еще пропил? Как с Хосоком по темным коридорам зажиматься — так это мы, значит, в трезвом уме делаем, да? А как лучшего друга выслушать, так он, значит, мозги пропил!», — это чувство глубокого морального удовлетворения.
