Черная вдова

      Дверь ванной закрывается с мягким шуршанием (Джин набил на все косяки резиновые прокладки, когда Джинхо была совсем маленькой и спала катастрофически чутко), и защелкивается глухо, и только потом, когда уже футболка и шорты сброшены на пол, до Тэхёна доходит, что если ванная полна пара, а за стеклом в душевой кабинке розовеет чей-то силуэт, то, наверное, здесь уже кто-то есть.       Тот факт, что если это не Сокджин, который сейчас пьет воду на кухне, и не Юнги, который пытается на кровати синхронизировать себя с реальным миром, то это явно Чонгук, также доходит не сразу.       И в этот момент Тэхёну бы бежать отсюда со всех ног, но сильная рука Чонгука показывается из-за пластиковой перегородки и втягивает Тэхёна в душевую кабину: — Ну вот ты и попался, хён.       И Тэхёну как-то становится все равно, что о нем подумает Чонгук, что он на самом деле думает о нем, и что будет в конце концов дальше: он просто знает, что у него был ужасный вечер, ужасная ночь, и все это время человек, о котором он думает, когда не спит, а когда спит, думает тоже, находился от него на расстоянии вытянутой руки, и у Тэхёна не было ни малейшего шанса до него дотянуться.       И Тэхён поднимает глаза, сталкивается взглядом с черными глазами Чонгука, в которых мнется плавкое как нефть мерцание, а потом наклоняется и ловит губами каплю воды, стекающую по губам Чонгука.  — Ну наконец-то, — выдыхает Чонгук в рот Тэхёну, и так придавливает его своим мощным торсом к холодной каменной плитке, что лопатки Тэхёна больно царапаются о стыки. — Теперь-то мы поговорим.       Но Тэхёну разговаривать как-то не хочется, да и что тут скажешь, если от одного только вида мокрого, распаренного Чонгука перехватывает дыхание, а дышать в этой тесной кабинке почти совсем уже нечем… — Да не о чем здесь разговаривать, Гукки, — шепчет Тэхён, обводя ладонями мокрые горячие чонгуковы бока, поднимает взгляд и улыбается оттого, как поспешно облизывает Чонгук немилосердно сохнущие под струями воды губы, — все ведь очевидно?

***

— Все ведь очевидно, Джулия, — улыбается инспектор Ким, открывая перед леди Мортимер дверцу автомобиля, — ночь в клубе, перегар, засос на шее и виноватый взгляд. — Куда мы поедем? — Джулии не так интересно это знать, она всей душой все еще там, рядом с сыном, но оставить его в квартире одного приходить в себя и приводить себя в порядок было актом доброй воли, за который с Хосока еще причитается. — Это сюрприз, — смеется инспектор Ким. — Джихун, тебе лучше, чем кому-либо, известно, насколько я не люблю сюрпризы, — качает головой Джулия, рассеянно всматриваясь в гладь серебрящейся под солнечным светом реки Хан. — Этот тебе понравится, — ухмыляется Джихун. — Ну, а пока мы едем, я хочу слить тебе информацию об одном своем клиенте. — О Гонсоке? — кивает Джулия. — О нем. — Не знаю, хочу ли я знать это, — пожимает плечами леди Мортимер. — Я, как видишь, и Хосоку предоставила право разбираться во всем самому, просто не хотела лезть во все это снова. — Ну тогда ты пока подумай, хочешь ли, а я куплю еды, — смеется Джихун. — А потом расскажу тебе о своей бывшей жене. — Бывшей? — Джулия поднимает глаза, — Вы с Сольхен в разводе? Не знала. — Ты вообще мало, что обо мне знаешь, — инспектор Ким, говоря это, наклоняется так близко к ее лицу, что сердце Джулии екает от непривычной интимности момента, — Но это все исправимо. Я скоро. Не заскучаешь?

***

— Да, блин, с нашими родителями не заскучаешь! Мне стыднее в жизни своей никогда не было, — хватается за голову Намджун, все самообладание которого сдувает как ветром, когда за инспектором Кимом и Джулией Мортимер закрывается входная дверь. — Ты сейчас же должен меня уволить. — Джуни, ты не можешь потерять эту работу, — виснет на руке у расстроенного красного как морковка Намджуна Чимин, — мы же хотим купить машину, ты ведь сам говорил. — Ничего, малыш, я найду какую-нибудь другую работу, ты ведь просил, чтобы я почаще бывал дома, — Намджун снова зарывается головой в собственные ладони и продолжает пафосный сеанс самобичевания. — Я передумал, Джуни, — продолжает ныть Чимин, вскарабкиваясь на колени к Намджуну и отдирая его ладони от его же лица, — посмотри на меня, ты же не сделал ничего плохого! Хосок, скажи что-нибудь, ты вот-вот потеряешь своего любимого телохранителя. — Никто никого никуда не уволит, — бурчит Хосок, давая понять, что, несмотря на отсутствующее выражение лица, вся беседа не прошла мимо его ушей, — мама не сердится. — Зато я сержусь! — как-то истерически взвизгивает Намджун, — на самого себя. — Ничего, остынешь, — гладит его по голове Чимин. — Кстати, у меня сегодня встреча в агентстве, так что я поехал домой, собираться. Хосок, у тебя стеклянный взгляд, ты сейчас мысленно уже в квартире Джина или все еще во вчерашнем клубе?       Хосок краснеет резко сразу весь, и эта его отличительная черта привычно вызывает у Чимина приступ умиления. — На, прикрой свой засос, — великодушно протягивает он Хосоку тюбик. — Это что? — Тональный крем, конечно, — смеется Чимин. — Ты же не будешь направо и налево светить свидетельством джиновой страсти?       Оттенок красноты на хосоковом лице стремится к лиловому, и Чимин хихикает еще веселее: — Ладно, не скучайте. Джуни, ты сегодня, как я понимаю, дома? — Да, на время пребывания госпожи Мортимер в Сеуле ночевать в соседней квартире будет ее телохранитель, а в моих услугах ночной няньки пока не нуждаются.       Хосок мог бы и фыркнуть, но взгляд его снова затуманивается одному ему слышными воспоминаниями, и Чимин решает, что сегодня, пожалуй, из Хосока собеседник плохой.

***

— Мудак! — свое любимое ругательство плохой собеседник Юнги выкрикивает часто, поэтому Джинхо тут же прибегает из спальни, чтобы звонко за ним попугайничать. — Мудяк! — Джинхо, это плохое слово, не повторяй его, — шипит Джин. — Дядя Юнги — плохой человек, ничего за ним не повторяй. — Сам ты плохой человек! — орет Юнги, превозмогая головную боль (головную боль превозмогает, понятно, аспирин, но Юнги видит тут и собственную заслугу), — я, в отличие от некоторых, друзей в беде не бросал! — В какой ты, блять, был беде? — упирается руками в бока Джин. — Не мог выбрать, из какой бутылки начать напиваться? И поэтому страдал, алкота? — Алькота, — кивает Джинхо, взбираясь на табурет в углу, чтобы не только слышать, но и видеть происходящее. — Это плохое слово, — свирепо оборачивается в ее сторону Юнги. — Твой братец Сокджин — плохой человек, ничего за ним не повторяй! — Сам ты плохой человек! — швыряет в голову Юнги кухонное полотенце Джин. — Ты мне весь подъезд облевал. Там теперь такой запах стоит, как будто бригада выходцев из Внутренней Монголии месяц обмывали новое джайляу. — Нихера себе у тебе витиеватые метафоры! — восхищенно взвизгивает Юнги, и Джинхо, на всякий случай, принимается хлопать в ладоши. — Ты лучше скажи, чего это ты вчера Хосока схватил и в темный коридор попер? — Сёк-сека циво попёй? — выставив в вопросительном жесте ладошки перед собой, присоединяется к вопросу Джинхо. — Джинхо, детка, — смущенно бормочет Джин, — иди-ка, поиграй…       Джинхо кивает и, сползая со стула, исчезает под столом. — Какой послушный ребенок, — вздыхает Юнги. — Даже странно, как ее удалось так хорошо воспитать такому долбоёбу как ты. — Дальпаёп, — звучит утвердительно из-под стола. — Джинхо, не повторяй плохие слова, — заглядывает под стол Джин. — Ты что там делаешь? — Игьяюсь, — поясняет ребенок, раскладывая под столом конструктор, забытый там ранее.       Юнги аккуратно укладывает голову на холодную столешницу. — Послушай, Джинхо, пойди в комнату и там поиграй, мне нужно поговорить с дядей Юнги, — у Джина от прилива крови к голове начинает стучать в висках, — Хорошо? — Говои, — кивает Джинхо из-под стола и смотрит выжидающе, хлопая своими невинными глазенками. — Я посьюсяю.

***

      Если бы Тэхён хоть что-то еще говорил, Чонгук бы его послушал, но пока Чонгуку если что и очевидно, то он пока не до конца понимает, что именно: сглатывает немного нервно, он возбужден, и прижимается к Тэхёну теснее, но дышать легче не становится.       Тэхён бросает вниз настороженный взгляд, потом поднимает снова глаза на Гукки, словно спрашивает разрешения.       Но Чонгук никакого разрешения не дает: в его черном взгляде будто фитиль догорает — напряжение такое, как за секунду до взрыва. И тогда Тэхён молча опускается на колени перед ним, вцепляется пальцами в бедра и легонько касается губами тонкой кожи у самого паха, не решаясь коснуться набухшей чуть подрагивающей плоти. — Если ты только… — Чонгук внезапно отстраняется, и мышцы на его животе непроизвольно поджимаются, — ты не обязан… если ты сам не хочешь… — Я хочу, — усмехается Тэхён. Аккуратно пробует на вкус солоноватую капельку, выступившую на самом кончике.       Чонгука ведет настолько, что он даже не чувствует, как вода становится совсем прохладной (кто-то открыл на кухне кран), но снизу на него смотрят черные большие глаза Тэхёна, а его подвижные губы, постоянно кривящиеся от множества легких улыбок, растягиваются вокруг члена Чонгука, и все это так неправильно и так за гранью, что Чонгук пугается своих собственных ощущений и желаний, открывает рот, чтобы остановить Тэхёна, но говорит почему-то совершенно не то, что собрался: — Боже мой, это так красиво…       Мужской рот на его, гуковом члене — это красиво.       Рот Тэхёна на гуковом члене — красиво.       Сам Тэхён на коленях перед Чонгуком — запредельно красиво, и клубящийся вокруг пар смазывает эту картину до фантасмагоричной.       Тэхён хлопает ресницами и насаживается сильнее, замирает. Чонгук видит, как на его глазах выступают слезы, и где-то на заднем плане его сознания трепещет мысль, что, возможно, стоит Тэхёна остановить, но… не сейчас, пожалуйста, можно, не сейчас?       Тэхен сам останавливается на секунду, и Чонгук чувствует, как расслабляется его горло, как Тэхён медленно привыкает дышать через нос, а потом Чонгук ощущает, как его плоть касается задней стенки тэхенова горла, и это уж совсем пиздец. Тэхён так справляется, будто… — Пиздец, — Чонгук откидывает голову назад и думает, что если еще раз это произойдет…       Это происходит еще раз, и Чонгук не успевает оттолкнуть Тэхёна и выстреливает ему в горло мощной струей собственной горячей спермы. Тэхён дергается, отстраняется с перепугу, смотрит размазанным взглядом на истекающий белыми каплями член, который совсем рядом, чуть покачивается, переводит взгляд на Чонгука и почему-то начинает плакать.       Просто навзрыд.       Чонгук ударяется в такую панику, что у него холодеют конечности.       Он ведь знал, он, блять, знал, что ни к чему хорошему это не приведет, и надо было все остановить и… — Что, настолько было противно? — неожиданно для самого себя, пробиваясь сквозь Тэхеновы всхлипы, Чонгук произносит не слова нежности, которые вертелись на его языке последние несколько минут, а нечто язвительное, — Прямо до слез? Или я тебя разочаровал? — В смысле? — Тэхён стирает с носа и губ белые потеки, с глаз — слезы, а во взгляде поднимается, как тина со дна, настороженное недоумение. — Ну, — Чонгук расстроен его слезами, он не знает, что уже и думать, и его, как всегда в тех случаях, когда он сталкивается с пугающей неизвестностью, начинает нести, — не знаю, может, бывало и лучше? — В смысле, блять? — уже гневно уточняет Тэхён, все еще стоя на коленях перед ним, и слезы все еще катятся по щекам. — Ну, — Чонгук мнется, точно знает, что потом будет жалеть, но мысль, мелькнувшая где-то на заднем плане сознания, уже разрослась в пафосные сорняки, оплела сознание изнутри, и рот выплевывает слова, от которых ему, кажется, больнее вдвойне, чем тому, кому они предназначаются, — ты так хорошо справился, Тэхённи. У тебя есть, наверное, опыт?       Тэхён хмурится, смотрит внимательно, но молчит. Он поднимается с колен, и Чонгук видит, насколько он возбужден, но Тэхён говорит холодно и немного надменно: — Ты не мог бы выйти? Мне нужно помыться.       И Чонгуку, проклинающему самого себя и свой безответственный язык, не остается ничего другого, как выйти из ванной.

***

— Да ладно, Джихун, серьезно? — Джулия не понимает, куда они приехали, пока автомобиль не сворачивает в маленький тенистый двор.       Здесь настолько все изменилось, что кажется, будто место совершенно незнакомое: другие качели на детской площадке, другие почтовые ящики на стене подъезда, да даже плитка, даже цветники у входа — все это совершенно другое. — Вот тут было дерево, да? — оглядывается по сторонам Джулия. — И скамейка. — Здесь хурма росла, да, — кивает Джихун. — Скамейку убрали давно. — Часто здесь бываешь? — Бываю.       Они поднимаются по внешней лестнице, с одной лестничной площадки на другую, и с каждым новым лестничным пролетом маленький уютный дворик скрывается за кронами золотых деревьев, оставаясь где-то там, внизу.       Дверь, слава богу, все та же.       Джулия вздыхает с таким облегчением, что Джихун смеется, пока открывает простой механический замок: — Специально оставил все, как было.       И в квартире, в которую они входят, все, действительно, как было. — Ох, — Джулия берет с подоконника тяжелую квадратную пепельницу из синего стекла, и чувствует, как взгляд мутнеет от набежавших слез. — Моя пепельница. — Ага, — Джихун проходит, одергивает шторы на окне и открывает створки, — Куришь? — Редко, — пожимает плечами Джулия. — Почти никогда. Вот прямо сейчас очень захотелось. Чтобы как тогда.       Джихун ставит на стол принесенные с собой пакеты, и из одного из них достает пачку сигарет и зажигалку.       Джулия смущается, краснеет, прикрывает щеки ладошками. — Ты чего? — улыбается Джихун. — Просто мне немного страшно оттого, как ты хорошо меня знаешь. У тебя еще припасены сюрпризы? — Ты удивишься, — кивает Джихун, — приходи на кухню, как докуришь, я пока разберусь с едой.       Джулия делает первую затяжку, глубокую, болезненно продирающую горло, и сквозь выступившие слезы обводит глазами комнату.       Здесь как будто застыло время, как мотылек в древесном клее — замерло в полете и закостенело. Старомодный абажур на лампе, старомодное кресло у старомодного столика. Старомодный дисковый музыкальный центр, компакт-диски.       Тогда они только-только появились, но у Хосока все равно не проходила его одержимость пластинками, и виниловый проигрыватель занимал почетное место. В этом месте он стоит и сейчас — громоздкий, пафосный, накрытый синей пластиковой крышкой. А рядом — полка с дисками и пластинками.       Джулия проводит пальцами по корешкам, достает одну пластинку наугад, и пытливые взгляды ливерпульской четверки словно с размаху, одной пощечиной забрасывают ее в тот яркий летний день, когда эта пластинка только появилась здесь. — Джулия, девочка, ты не понимаешь! — Хосок расхаживал по своей маленькой квартирке широким шагами и напоминал хомячка, мечущегося по клетке. — Это же… Господи, это же «Beatles For Sale», ее у нас просто не достать! Вот, смотри! Я поставлю тебе сейчас свою самую любимую песню в этом альбоме! Смотри!       И он поставил «What you're doing».       И пел ее наизусть. — Почему тебе так нравилась эта песня, Хосок? — шепчет сегодняшняя Джулия. И, конечно, знает, почему.       Она проводит пальцами по списку песен, тормозит на третьей строчке.       Как ты мог знать, Хосок? Как ты мог знать?       Твоя Baby in Black снова здесь.

***

— Я не могу ему позвонить прямо сейчас, да? — хмуро интересуется Хосок. — Ну, тот факт, что ты не стремишься позвонить матери, а стремишься позвонить Джину, очень интересно тебя характеризует, — растягивается на диване Намджун. — И что ты собираешься ему сказать? — Не знаю, — пожимает плечами Хосок. — Спрошу, как дела… — Как могут быть дела у человека, который столько лет подряд твердил всем вокруг, что никогда ни с одним парнем не позволит себе никакой связи, и вдруг неожиданно сексуально домогается в публичном месте малознакомого студента. — Я не малознакомый! — возмущается Хосок. — Относительно чего смотреть! — смеется Намджун. — Тогда я напишу, — кивает Хосок и берет в руки телефон. — Что будем писать? — заглядывает Намджун ему через плечо, — Привет, у меня засос, и мама была в шоке? — Напишу, что мне понравилось, — краснеет Хосок (Намджун уже сбился со счету, сколько раз Хосок заливался краской за сегодня). — И что хочешь еще. — Нет! — охает Хосок. — Не хочешь? — недоумевает Намджун. — Очень хочу! Но… — Хосок мнется, — Наверное, не стоит так сразу…       Намджун встает, прохаживается по комнате, зачесывает волосы со лба двумя руками сразу. — Знаешь, что больше всего ценит Джин в людях, как мне кажется? — останавливается он в центре комнаты. — Он ценит честность. Думаю, он и к тебе так прикипел именно поэтому: ты честный, ты искренний. А все, кто попадался Джину до тебя — нет. Поэтому, если собираешься что-то писать или говорить ему, то будь честным. Или не пиши и не говори вообще. — Быть честным — это одно, — вздыхает Хосок, — а быть навязчивым — это другое. Не хотелось бы быть навязчивым. — Тогда пусть у вас сегодня будет день тишины, — предлагает Намджун. — Оба переведете дух, поразмышляете. — Точно, ты прав! — кивает Хосок и откладывает телефон. — Только вот, — останавливает его Намджун, — знаешь, что будет после? После каждый из вас подумает: «Он мне не позвонил. Он мне даже не написал. Значит, ему все равно. Даже нет, скорее всего, ему стыдно и противно об этом вспоминать. Наверное, лучше сделать вид, что ничего не было».

***

— Наверное, лучше сделать вид, что ничего не было, — вздыхает Джин, присаживаясь рядом с Юнги на шаткий табурет. — Ну, ты всегда так делаешь, — кивает Юнги. — Сколько я тебя помню, стальные яйца у тебя в чем угодно, только не в отношениях. Ты ведь хочешь его? — Хочу, — кивает Джин. — Но это неважно. Важно то, что… — И тебе он нравится? — Нравится, — снова кивает Джин, — но это неважно, понимаешь? — И ты хотел бы повторить? — не унимается Юнги.       Джин замолкает, минуту сидит, потупившись, а потом еле слышно выдыхает: — Хотел бы. — Но это, конечно, неважно, — понимающе констатирует Юнги. — Так что, ты говоришь, важно? — Важно то, что у этих отношений нет будущего, — Джин кладет на столешницу свои узкие странные пальцы и молча разглядывает какое-то время. — Во-первых, у меня Джинхо. Я даже на свидание нормально пригласить кого-то не могу… — Ну вот не пизди, ну вот не пизди, — хрипло возмущается Юнги, — Хосок прекрасно ладит с Джинхо, а на время свидания ты можешь сдать мелкую в аренду мелкому. — Мне стыдно эксплуатировать Чонгука для таких низменных целей, — вздыхает Джин. — О, Чонгукки, ты уже вышел из ванной? Ты не мог бы посмотреть, что там делает этот мини-ураган?       Чонгук проходит мимо кухни с таким траурным видом, что Джин с Юнги переглядываются. — Разборки с Тэ, — понимающе щурится Юнги, — видимо, перешли в решающую стадию. — Видимо, — кивает Джин. — Ну так, и что еще у тебя за аргументы? — возвращает Юнги разговор в нужное ему русло, пока Джин не вспомнил еще какой-нибудь его вчерашний пьяный грех. — Ну и, потом, Хосок — богатый, — вздыхает Джин. — И я просто не выдержу, если опять все эти разговоры, что я сплю ради… денег… или ради чего-то еще… Ну, мы все это проходили, Юнги, ты же знаешь, ты там был. — Был, — кивает Юнги. — И, да, наверное, ты прав, разговоры будут. Но, знаешь, мы все слышали историю отца Хосока, да? — Слышали, — кивает Джин. — И у него была ситуация похожая, правда? — Ну… в чем-то… — А ты представь, если бы он вот так же: подумал-подумал, посомневался… постенал на тему «А что люди скажут?», да и отказался. А завтра взяло и не наступило.       Где-то в глубине прихожей хлопает дверь. — Это кто? — вздрогнул Джин и вскочил. — Это кто? — возник в дверном проеме Чонгук. — Это Тэ? — Ну, раз не кто-то из нас, — пожал плечами Юнги, — и не мелкая, то вероятно, мокрый и полураздетый Тэхен.       И Чонгука сдувает как ветром, и стук захлопывающейся двери сливается с его коротким прощанием. — Как-то все это грустно, — смотрит на захлопнувшуюся дверь Джин. — Да все у мелких будет нормально, я тебя уверяю, — машет рукой Юнги. — Вот только выловят остатки извилин в своих головах и направят в нужное русло. А на что не хватит мозгов, то доделают гормоны. — Да я не об этом, — отворачивается к окну Джин. — Я про отца Хосока. Грустно это все так… А завтра взяло и не наступило… — Вот и я о чем говорю! — подсаживается поближе Юнги. — Позвони ему. — Вот еще! — фыркает Джин. — Он с самого утра обо мне даже не вспомнил. Не то что не позвонил, но даже не написал ни слова! — Ну первый напиши, будь мужиком, — смеется Юнги. — И, кстати, если ты хочешь знать, что, действительно, грустно, так это звук рвущейся бумаги, который я слышу отсюда. И если это не твои конспекты и не остатки учебников, то это вполне могут быть обои со стены.       Джин выскакивает из кухни, матерясь на ходу, пока Юнги смеется и наливает себе еще один стакан воды. — Все правильно, надо быть мужиком, — бормочет он, грустно усмехаясь, — жаль, я не знаю, как.

***

— Я не то хотел сказать, — Чонгук выскакивает за Тэхёном из подъезда, и Тэхёну кажется, что он внутри какой-то долгой мексиканской мелодрамы, где все эти разборки будут продолжаться еще пару десятков серий. — А что? — разворачивается Тэхён, и Чонгук почти наскакивает на него всем своим весом. — Да не переживай ты так, Чонгукки. Ну отсосал тебе лучший друг, большое дело! Не надо так себя мучить.       Чонгук видит по тому, как опускаются уголки губ Тэхёна, что он совершенно не то хотел сказать тоже, и, пожалуй, надо начать разговор сначала. Вот только он не знает, как. — Я не знаю, как, — вздыхает Чонгук.       Тэ стоит в одной футболке на холодном ветру и морщится. — Что «как»? — сипит он, пытаясь справиться с трясущейся челюстью. — Я не знаю, как теперь говорить с тобой, — пожимает плечами Чонгук. — Раньше всегда знал, как, а теперь я все время говорю не то, что хотел бы… — А что хотел бы? — склоняет Тэхён голову на бок. Его всего трясет, и Чонгук, спохватившись, стягивает с себя плотную толстовку и надевает ее на Тэхёна. — Пойдем в машину? — кивает Чонгук. Потом хлопает себя по карманам и понимает, что оставил у Сокджина ключи, — или в подъезд? Там теплее.       В подъезде действительно теплее, и Тэхён прислоняется к стене и выдыхает, чувствуя, как постепенно затихает зябкая дрожь. — Так что ты хотел бы сказать?       Чонгук не смотрит на него совсем, топчется на месте, вздыхает. — Мне понравилось… — наконец выдает он. — То, что ты сделал в душе, мне понравилось.       Тэ краснеет и опускает взгляд тоже. — Приму за комплимент. — Мне нравится все, что ты делаешь, — продолжает Чонгук. — Но то, что тебе нравятся парни, выводит меня из себя. — Почему? — Тэ хлопает ресницами, пытаясь заглянуть в лицо Чонгука, но он опускает голову, кажется, все ниже и ниже, и только покрасневший лоб выдает его смущение. — Не хочу, чтобы ты делал это с кем-то еще, — сухо отвечает Чонгук и поднимает глаза. И вот она, злость, снова разъедает зрачки, заливая взгляд черной вязкой нефтью.       Тэ поднимает голову, разглядывает пыльные своды подъезда, прислушивается к шуршащему в своей шахте лифту, а потом решается: — Я наврал тебе, Гукки. Мне не нравятся парни. — В смысле? — Мне нравится всего один парень. И только с ним я планирую делать все, что ему нравится.

***

— Так, здесь у нас… пуннопаны? — Джулия смеется радостно, — сто лет их не ела! А есть… — Конечно, обижаешь, — жестом фокусника Джихун достает из бумажного пакета завернутую в фольгу сладкую картошку, — как же без батата? Мне кажется, я не встречал больше в жизни человека, который был бы таким же фанатом батата, как ты. — Ты купил его в этой… печке, знаешь, на улице, да?       Джихун кивает и открывает еще одну белую коробку. — Я заказал пибимпаб. Представляешь, это маленькое кафе все еще работает на углу возле университета. Правда, там давно сменились хозяева, и на вкус пибимпаб может оказаться другим, но они сохранили фирменную упаковку, и это уже очень здорово, правда?       Джулия почему-то молчит, сжимает в руках теплый сверток с бататом и просто смотрит на Джихуна внимательно, долго, словно что-то обдумывая. — Спасибо тебе, Джихун, — вдруг говорит она тихо. — За то, что привел меня сюда. За то, что сохранил здесь все так, как было раньше. За то, что помнишь его и делаешь это для него. Спасибо.       Джихун отворачивается к окну, думает о чем-то с минуту. — Я не для него все это делаю, Джулия. Я это делаю для тебя.

***

      Отобрать у Джинхо игрушку, с которой она решила лечь спать, нереально, в основном. Поэтому Джин ближе к ночи старается убрать из поля ее зрения все самые объемные экземпляры, чтобы Джинхо, если и тащила в постель мягкого сотоварища, то он хотя бы не занимал бы целое человекоместо, и Джину не пришлось в итоге ютиться на диване.       Сегодня Джинхо решила спать с конструктором, и Джин с тоской разглядывал обломок какого-то корабля, сложенного из мелких деталек, представляя, как весело ему будет всю ночь выковыривать этот строительный мусор из-под себя.       Кое-как устроившись, он разблокирует телефон, подумав, что, наверное, Юнги прав и надо быть мужиком и хоть что-то написать Хосоку. И не успевает подумать об этом, как в чат квакает новое сообщение:       «Привет, хен».       Джин смотрит на него так долго, что глаза начинают слезиться.       «Как твои дела?» — квакает еще одно.       «Весь день думаю о тебе» — догонят его третье.       Джин краснеет, утыкается лицом в подушку и все еще думает, чего бы такого ответить, а Хосок не унимается:       «Мама заметила мой засос»       «И спросила, мимолетная ли это интрижка или серьезно?»       «Я сказал, что серьезно»       «Хен, я же правильно сказал?»       Джин проглатывает рваный вздох, задерживает дыхание и набирает ответ. Смотрит на него, и тут же отправляет, пока не передумал:       «Правильно».