Черная вдова

      Окна давно уже следовало бы помыть. Намджун думает об этом как-то отстраненно, будто речь идет о каких-то чужих окнах в какой-то чужой квартире.       Окна эти маячат перед глазами уже неделю, но мысли встать и помыть, конечно, не возникает.       Ютуб проигрывает ролики по ему одному понятному рандому, и экран ноутбука уже покрылся пылью и трещинами от воображаемых фейспалмов. Судя по притухшему экрану — ему и самому несладко понимать, сколько ереси может храниться в сокровищницах соцсетей и сколько из них ему, возможно, придется еще прокрутить, пока Намджун не додумается клацнуть мышкой и остановить весь этот тегированный хаос.       У Чимина глаза светились.       Светились!       Как не светились уже очень давно.       Намджун это понимает.       Он понимает и то, что перед Чимином с легкой руки Квон Пиди разостлалась широкая глянцевая дорога в славу. И этот шанс упускать очень глупо хотя бы потому, что у Чимина есть и всегда была мечта. И вот она начала осуществляться.       И на фоне этого Намджун со всеми своими метаниями выглядит как-то… мелочно… Кто-то со стороны может фыркнуть и сделать замечание: мол, у пацана все складывается, а ты тут лезешь со своими ментальными траблами.       И будет прав.       Прав ведь будет.       Но от понимания этого нихуя не легче. — Ты снова весь день просидел дома? — устало оглядывает захламленную комнату Чимин, сбрасывая узкие неудобные туфли. — Ну и срач развел!       Намджун поднимает глаза от экрана телефона и утыкается взглядом туда же снова: читает. Делает вид, что читает. Потому что сказать что-то все равно смог бы сейчас с трудом: когти липкого ментолового страха сжимают горло.       Чимин знает: если книжка попадается интересная, у Намджуна всегда такое одухотворенное лицо, что невольно засмотришься.       Сейчас не такое.       Значит, делает вид.       Ноутбук открыт на вкладке ютуба, и Чимин замирает: смотрел интервью или нет? — Привет, — садится он на диван рядом, аккуратно отодвигая пустую упаковку из-под чипсов. — Привет.       Так, взгляд у Намджуна острый, холодный.       И Чимин понимает: смотрел. — Как тебе интервью? — решает он не ходить вокруг да около. — Смотрел? — Неа, — притворно зевает Намджун. — Зачитался и забыл.       Чимин рывком встает с дивана и проходит на кухню. Его трясет от непонятного гнева: хочется проораться, что это, вообще-то, его первое в жизни интервью, и Джун мог бы отложить книжку. С другой стороны, может, и к лучшему, если не смотрел. Если не смотрел. — Ты будешь есть? — кричит он из кухни, стараясь выровнять голос, чтобы не дрожал. — Я что-нибудь приготовлю. — Я приготовил уже, — отвечает Намджун вяло. — И поел. Кушай сам. — Ты не дождался меня? — у Чимина даже голос садится от обиды. — Откуда я знал, когда ты придешь? — вспыхивает Намджун. — Со всеми твоими интервью… Может у тебя там потом раздача автографов на полдня — пока всем «счастливицам» раздашь…       И вот оно: яд прорывается через зубы и капает с каждого слова.       Намджун не умеет так, он так не говорит. Он так говорил только однажды и не с Чимином, и Чимин никогда бы не хотел, чтобы с ним когда-нибудь…       Почему так холодно в квартире?       Намджун, что, выключил отопление?       Хотя, полы теплые, но зябко так, что, кажется, сейчас пар пойдет.       Намджун медленно наклоняется и закрывает крышку ноутбука. — Смотрел, значит, — вздыхает Чимин. — А чего соврал? Я же ничего такого не сказал…       Намджун откидывает телефон и встает рывком, но неожиданно проходит не к Чимину на кухню, а отходит к самому окну. — Слушай, я не знаю, почему я так злюсь, ладно? — хлопает он ладонью по подоконнику. — Не знаю. Ты хорошо справился, правда, Чимини…       Чимин, уставший, растерянный, но все еще очень стойкий и строгий, как всегда в минуты ссор и недопонимания, держится за кухонный стол и кажется таким…беззащитным…       Намджуну стыдно. — Ты знаешь, почему ты злишься, Намджун, — говорит Чимин медленно, стараясь изо всех сил, чтобы вышло спокойно и ровно, но голос все равно дрожит. — Ты боишься. А сильный и смелый Намджун не должен бояться ничего, так ведь? Тебе неуютно. Ты боишься, что мы с тобой не выдержим всего этого странного режима «ничего не знаю, он мне просто друг»: что я не выдержу. Что мне дадут девочку, и… «а вдруг, у Чимина с ней начнется роман всерьез?» — так думаешь ты.       Намджун молчит. Только руки складывает на груди и опирается плотнее поясницей о подоконник. — Ты боишься, что я потеряю голову из-за всей этой славы и забуду о тебе, — все так же медленно говорит Чимин, не двигаясь, стоя там, у дверного проема.       Намджун смотрит на него и думает, что Чимин даже не здесь, не в этой комнате, что они как будто через дверь разговаривают.       Что он был такой красивый во время интервью: ему высветлили волосы, растрепали их немного, и он теперь такой светлый и веснушчатый солнечными бликами, как те дети на фотооткрытках, что были очень модными, когда Намджун был еще совсем малышом.       Что он и сейчас такой красивый: что ему идет усталость, да ему все идет, но усталость — особенно. Она делает его хрупким и беззащитным, и, если не знать доподлинно, как Намджун знает, какой стальной стержень внутри Чимина спрятан, то можно подумать, что его легко сломать. Кто-то просто подумает, а кому-то захочется попробовать. — Давай, — качает головой Намджун. — В душ иди давай… Ты же в душ, наверное, хочешь? А я тут… Это у меня от безделья крышу срывает.

***

— Это у него от безделья крышу срывает, — хрипло замечает в трубку Юнги. — Займи его чем-нибудь, бро.       Он слушает долго, вместо того, чтобы обсуждать следующую трансляцию, как Чимин вздыхает в трубку и сомневается. Во всем сразу: в себе, в своем выборе, в Намджуне… Хотя, нет, в Намджуне он не сомневается: он уверен, что Намджун в беде, и его надо оттуда как-то вытаскивать. — У него пустых банок из-под пива огромный пакет набрался. Я бы внимания не обратил, но вчера вечером я выбросил мусор, а сегодня — уже опять полный пакет. — Думаешь, сопьется твоя зазнобушка? — фыркает Юнги. — На работу его надо. Или занять чем-нибудь… — Чем? Если у него отпуск, я его, что, на работу буду выпихивать раньше времени? — вздыхает Чимин. — Ладно, что там сказал Квон Пиди? — Сказал, послезавтра трансляция. Чтобы были в форме и все такое. — Думал уже, что будешь играть? — через паузу аккуратно спрашивает Чимин. — Нет, не говори, что… Просто… думал уже?       Юнги вздыхает. — Не играется мне чего-то…       Юнги о своих мыслях и чувствах не распространяется. Ему бы к Джину, но Джин сегодня в универе допоздна. Попросил Юнги присмотреть за Джинхо, и Юнги и рад бы переключиться на девчонку, но вот эта вот мама Хосока…       Вихрь атлантический, а не женщина.       Юнги не успел Джинхо за ворота детского сада вывести, как она уже тут как тут.       Мол, у нас с Джинхо планы, так что можешь отдыхать, парень. У нас, мол, день красоты.       И вот теперь Юнги вынужден сидеть в кампусе, скрестив ноги, на полу, и думать.       И лучше бы он не умел этого делать, потому что…       У него, кстати, высший балл по философии случился. Ну, за проект. Не радует вообще. Потому что препод новый так и сказал: «Мне так ваш с Чимином проект нравится, я, можно сказать, фанат». И поставил высший балл. Юнги не ханжа, для получения хороших оценок плохих способов нет — есть аморальные, но это уж каждый сам решает, пользоваться или нет.       Но…       Юнги хотелось, чтобы проект почитали. Хотя бы попытались понять, что он хотел там сказать, как хотел сказать. Вот если бы преподаватель Юн почитала… Покритиковала бы, наверное. Наверное, сказала бы что-нибудь на своем непонятном философском пафосном языке. Но ей было бы не все равно.       Если бы госпожа Юн… Ынчжи если бы…       Юнги вздыхает и утыкается носом в теплый бок кружки с кофе.       Почему она ушла? Так и ушла, не попрощавшись…       Может, Юнги себе всего понапридумывал, и не было ничего такого между ними особенного: студент, каких много, подумаешь?       Наверное, так и есть.       И Юнги и сам не замечает, как тошнотворная тоска, которая затапливала его грудь все эти дни (и Юнги ни за что никому бы в этом не признался, но себе-то врать — смысл?), потихоньку тает под напором затекающей в душу злости.

***

      Чонгук так виновато зыркает со своего пассажирского сидения, что Тэхен просто не может злиться на него долго. Хотя унять бешенное сердцебиение удается только к половине пути. — Успокойся, ну пожалуйста, — пытается улыбаться Гукки своей разбитой губой. Ничего ужасного же не произошло. Ну, кроме того, что тренер Седжин нес меня на руках в медпункт… — По-твоему, это — самое ужасное, да? — вздыхает Тэхен. На сбитые костяшки чонгучьих пальцев он вообще старается не смотреть, а то слезы начинают катиться неконтролируемо. — А почему он решил тебя отнести? — Ну… — мотает головой Чонгук. — Ему показалось, что у меня кружится голова… — Показалось? — Тэхён фыркает и отворачивается к окну. — Так, ну всё, было и было. Чен — козел, Сехун еще пизды получит, — ворчит Чонгук, пока Тэхен глушит машину. — Приехали. Ты уверен, что можно, чтобы я — к тебе? — Конечно, — Тэхён уже выбрался из салона и рассматривает боевые ссадины Чонгука при дневном свете и снова бледнеет. — Мама пусть тоже посмотрит на тебя, такого красавца.       Тэхенов дом встречает их непривычной тишиной.       Обычно по вечерам здесь шумно: Ынчон и Чонгю постоянно ссорятся-мирятся-препираются, а мама пытается превратить весь это хаос в управляемый.       Сегодня тихо.       Только с кухни доносятся странные звуки. Похожие на всхлипы.       И сердце Тэхена замирает. — Мама? — Это все ты! Ты! — вдруг кричит, вихрем сбегая по лестнице вниз Ынчон.       Сбегает и врезается в Тэхена и вдруг начинает колотить его по груди.       У нее красное лицо, всклокоченные волосы, и злости во взгляде столько, сколько за всю жизнь, наверное, не бывало. — Что ты делаешь? — пытается поймать ее кулачки Чонгук, но девчонка оборачивается к нему с еще больше ненавистью в глазах. — А ты, а ты… — Ынчон вспыхивает, тут же бледнеет, разглядев на губе Чонгука запекшуюся кровь. — Гребанный педик…       Последние слова она договаривает уже шепотом и снова уносится вверх по лестнице, рыдая на бегу. — Не обижайся на нее, — выходит из гостиной Чонгю. — Ее сегодня девчонки в школе затравили. Она весь день ревет.       Тэхен весь съеживается, кажется, даже глаза зажмуривает. Но чувствует крепкую руку Чонгука на своем плече, легкое пожатие, и немного успокаивается. — Она… — младший брат вздыхает. — Она поначалу держалась. Обидно было, конечно. Особенно то, что это Чонгук… — В смысле? — Гукки склоняет голову к плечу. — Нравился ты ей. Давно. Сильно. — вздыхает Тэхен. — А я, получается, у собственной сестры парня увел. — Ну да, — пожимает плечами Чонгю. — Я не был парнем твоей сестры, она мне самому как сестра! — возмущается Чонгук и всхлипывает — чуть подзажившая корочка на губе лопается и болит. — А ты? — угрюмо спрашивает Тэхен, все еще стоя в прихожей и даже не разувшись. — У тебя синяк на подбородке откуда? — А что я? — брат утыкается взглядом в стенку чуть повыше головы Тэхена и хмурится. — Панчан сам нарвался, если у него язык во рту не держится, значит, слишком длинный, и я ему его укорочу. — Это правильно, — улыбается Чонгук. — Директор так не считает, — вздыхает Чонгю. — Поэтому меня на две недели от занятий отстранили.       Тэхен снова бледнеет. — Панчан… что-то говорил про меня? Про… нас…? — Да ты не парься, — машет рукой брат. — Ну говорил, мало ли… Все это мелочи. А вот то, что с папой… — А что с папой? — у Тэхена в груди холодеет и накатывает тошнота.       Мама выходит из кухни, и Тэ понимает, что все это время она была там и все слышала.       И плакала.       Судя по красным глазам и заплаканному лицу. — Папу с работы сняли, — вздыхает Чонгю. — Из-за тебя.       Мама вздрагивает и зажимает младшему сыну рот рукой.       Но Тэхен уже успевает поднять на нее свои огромные перепуганные глаза, о чем-то подумать, схватить Чонгука за руку и выскочить за дверь. — Тэхен, — мама бросается к захлопнувшейся двери, — сынок, куда ты? Не слушай его, он не так сказал… Тэхен!       Но Тэхен ее не слышит: он ныряет за руль и сквозь зубы кидает Чонгуку: — Поехали в университет.       Чонгук, не успевший ничего толком понять, прыгает на пассажирское сидение, и тут же на экране его телефона высвечивается сообщение от мамы Тэхена: «Не нужно ехать в университет. Не делайте все сложнее, чем оно уже есть».

***

      Хосок умом понимает, что с мамой надо что-то делать, но что именно — не понимает.       Потому что так нельзя.       Нельзя успешной обеспеченной женщине, командующей огромным количеством стаффа и уже давно привыкшей к тому, что ее указания угадываются с первого слога и выполняются по первому вздоху, ползать по мягкой детской площадке в крупном сеульском торгово-развлекательном центре и с хихиканьем ловить тычки маленькой детской пятки в теплом носочке.       Хосок нервничает.       Он знает, что бывает, когда фанаты делают много неосторожных фоток в такие вот неосторожные минуты, а потом выкладывают эти фотки в сеть. И Хосок готов уже сам подойти ко всем, хихикающим вокруг площадки, девчонкам, чтобы попросить удалить фотки из галереи.       Но.       Джулии как-то… нормально…       Джулия вообще не парится…       Ползает с визгами за Джинхо по поролону и тоже визжит, как будто ей лет пять от силы.       Хосок нервничает.       Но взгляд его падает на инспектора Кима, и он успокаивается. Когда инспектор Ким рядом с матерью, Хосок перестает переживать. Наверное, дело в затапливающей волне спокойствия и безопасности, которая исходит от всего семейства Ким. От Сольхен тоже.       А инспектор Ким теперь рядом всегда. — Сиёзна? — доносится до Хосока радостный вскрик Джинхо. — Абсолютно, — кивает Джулия, выбираясь из поролонового домика вслед за Джинхо.       Она в светло-голубых подвернутых джинсах и в клетчатой рубашке, у нее волосы (небывалое дело) стянуты на самой макушке в хвост, и на лице — такое беспредельное счастье, какое Хосок давно уже не видел.       Он совсем не помнит Джулию такой.       Когда он был в возрасте Джинхо, Джулия только привыкала к роли матери, это уже позже многочисленные няньки и репетиторы сменились на одного телохранителя. Это уже потом Джулия начала чаще оставаться дома по вечерам, разговаривала с Хосоком, читала ему, пела… когда Хосок уже был взрослее, чем Джинхо сейчас.       Наверное, Джулия тоже вспоминает и думает об этом.       Наверное, думает с сожалением. — Я абсолютно серьезно намерена пойти на свидание, — кивает Джулия. — И поэтому мне нужно платье. — Меня сь сябой возьмесь? — уточняет Джинхо, решительно надевая ботиночки и всем своим видом показывая, что это вопрос риторический. И ей тоже, видимо, нужно платье. — И что ты будешь делать на свидании? — хмыкает инспектор Ким. — Сьто и все! — упирается своими кулачками в бока Джинхо. — А что все делают на свидании? — не унимается инспектор Ким, чуть приподнимая бровь. — Ти нам ськази! — бьет его ладошкой по коленке мелкая. — Ти зе нась туда ведёсь! — Вас? — прищуривается инспектор Ким. И поднимает глаза на Джулию. И замолкает. Потому что Джулия перед ним…       Джихун никогда ее такой не видел.       Из большого окна на ее волосы, руки и шею падают косые солнечные лучи. В светлых пятнах кожа кажется осязаемо сладкой, как пенка на банановом молоке, и кружевной — от россыпи мелких родинок. В мягком подрагивающем свете золотятся кончики ее волос, выбившиеся из прически, упавшие вдоль лица, на щеки, на маленькие аккуратные уши. Хрупкая фигурка, утонувшая в непривычно широкой для нее рубашке, кажется невесомой, такой, что хочется поднять ее на руки, в воздух, и нести, прижимая к себе аккуратно, чтобы не поранить. И глаза. Глубокие, такие, что в них, кажется, и есть сама Джулия, там, внутри, смотрит на тебя, застенчиво прячась за ресницы.       Джихун никогда ее такой не видел, но теперь ему кажется, что именно такой она и была всегда. — Ну… — Джихун глотает подступивший к горлу шершавый и душащий комок нежности и опускает глаза на маленького провокатора, пытающегося в ожидании ответа отдавить ему носки туфель, — раз вас, тогда, наверное, … мы пойдем есть сладости? — И мультики, — кивает Джинхо, — Мультики — абизятенно. — Да, — смеется Джулия, — мультики — обязательно. — Мам, — зовет Хосок, — так что сказал Джин? Ну, когда ты забирала Джинхо… — А? — Джулия оборачивается. — А Джина я не видела. За Джинхо приходил вот этот ваш… Юнги? Ну… я и взяла на себя смелость…       Хосок замирает.       Предчувствие, плохое и давящее, напирает на грудную клетку. Джин не ответил на последние три сообщения, не забрал Джинхо из садика, не позвонил… Что могло случиться?