Черная вдова

— Хосок! Хосок-и! — чей-то голос, очень знакомый, доносится откуда-то очень ватно, как будто из-под подушки. Становится немного душно, словно горячая вода, начинаясь с самых кончиков ног, прокатывается по телу и разбрызгивается по телу где-то на самой макушке. — Откуда ты знаешь, что нужно делать в таких случаях? — снова произносит тот же самый голос, и Хосок улыбается, узнав в нем голос Джина. — Меня хорошо инструктировали, — отвечает еще один знакомый низкий голос, и до Хосока, наконец, доходит, что случилось. — Ты сделал мне укол? — бормочет он и открывает глаза.       Первое, что он видит, это испуганное лицо незнакомого пацаненка, сжимающего в руке темно-синюю тряпку. — Да убери ты эту тряпку ради бога, — говорит еще кто-то, и Хосок поворачивается на звук.       Рядом с пацаненком стоит высокий мужчина, и лицо у него такое же смущенное и испуганное. — У меня был приступ? — задает еще один вопрос Хосок и пытается сесть. — Ага, — кивает Намджун и тычет пальцем в темно-синюю тряпку. — Хлорка.       Сокджин выглядывает из-за плеча Намджуна, и у него лицо бледное-бледное. — Ого, ты меня напугал, — говорит Джин и улыбается очень болезненно, настолько, что Хосоку не по себе. — Майцик, — Джинхо на руках Джина трясет сжатым кулачком в сторону пацана, — нияда хватный. — Неадекватный? — распознает Хосок. — Ну, бывает. — Вы нас, ради бога, извините, — бормочет мужчина. — Мой сынишка бегал по коридорам… когда он эту тряпку у меня стащил — ума не приложу!       Более-менее картина случившегося становится ясна: ребенок носился по внутреннему коридору, пытаясь забросить хлорную тряпку на лампы вдоль коридора, но забросить ее удалось только на Хосока. Ну а для Хосока хлорка — практически смертельная штука.       Ситуацию спасла аптечка, которую Намджун всегда таскал с собой во внутреннем кармане пиджака. Рядом с оружием.       Отделавшись от извиняющихся отца и сына, Хосок усаживается на парапет, чтобы немного подышать свежим воздухом. — Значит, Джинхо, ты собираешься в путешествие? — напоминает Хосок. — А рюкзачок подходящий у тебя есть? — Оппин, — кивает Джинхо. — Так не пойдет, — качает головой Хосок. — А вдруг оппа захочет, пока тебя не будет, тоже попутешествовать? Я тут внизу видел магазин с детскими рюкзаками, пойдем-ка, подберем тебе подходящий, а? — Да ну зачем ты… — возмущается Джин. — Есть же у нас… Ты… точно хорошо себя чувствуешь? — Со мной все в порядке. И я хочу, чтобы она в поездке думала о Хосоке, что тут непонятного? — улыбается Хосок. — Пья Сёк-сёку думая я, — поддакивает Джинхо. — Посьли.       И Намджуну с Джином приходится тащиться на нижний ярус ближайшего торгового центра и пару часов исследовать прилавки. В итоге домой Джинхо возвращается не одна, а с охапкой пакетов, набитых спортивной одеждой и обувью, и с ярко-сиреневым чудом на спине, похожим на рожок мороженого, украшенный радугой из маршмеллоу. — Ты тратишь на нее возмутительно много денег, — ворчит Джин, затаскивая сестренку по лестнице вместе с ее обновками, которые она отказывается выпускать из рук. — Это я в маму, — смеется Хосок.

***

      У Чонгука такое воодушевление, что аж пальцы трясутся, в итоге половина риса, перемешанного с кимчи, высыпается из миски на стол. — Представляешь, хён? — орет он в телефон, прожевывая рис второпях, — миллион! Миллион просмотров!       Чимин на другом конце телефонной связи многозначительно молчит, и Чонгук отнимает телефон от уха, чтобы проверить, не сбросилось ли соединение. — Ты слышишь, что я говорю? — Все слышат, что ты говоришь, — ржет рядом Тэхен, — даже северные корейцы. — Н-ну, — наконец доносится из трубки, — круто… И что нам с этим делать? — Как это что??? — орет Чонгук, постоянно обновляя счетчик просмотров. — Радоваться!       Тэхен задумчиво стучит ложкой по столешнице: — Надо это как-то… монетизировать…       Чонгук переводит на него восторженный взгляд. — Точно! — орет он в трубку. — Монетизировать, хён! Ты знаешь, как, Тэ? — Неа, — качает головой Тэхен. — Надо погуглить. И вообще, всё это дело надо обсудить. — Я сегодня не могу, — устало тормозит чонгучью радость Чимин из телефонного динамика. — Давайте, может, завтра? Позвоните Юнги. — Не надо звонить Юнги, — доносится из прихожей. — Юнги не любит, когда ему звонят. Поэтому на всякий случай приходит сам.       Чонгук вскакивает со стула, дорассыпая остатки риса, и уносится в прихожую встречать хёна. — Так, — появляясь на кухне, Юнги кивает допивающему из пакета сок Тэхёну и тут же достает из духовки сковороду, — я так и знал, что вашего кулинарного мастерства хватит максимум на рис. — Ой, хён, ты пришел, чтобы спасти нас от неминуемой голодной смерти? — восторженно хлопает в ладоши Чонгук. — Я пришел, чтобы выполнить святые обязанности старшего, возложенные на меня великой корейской традицией, — бурчит Юнги, распаковывая мясо. И тычет в сторону мусорного пакета, забитого до отказа пустыми банками из-под рамёна, — Сколько лапши вы тут сожрали за это время? — Мы… — Тэхен задумывается, — много… — Тогда иди переодевайся в какую-нибудь одежду, которую не жалко, я буду учить вас готовить еду. Как говорится, хочешь, чтобы человек был сыт один день, дай ему пачку рамёна, а хочешь, чтобы человек был сыт всю жизнь, научи его готовить… Кажется, там было про рыбу, но суть та же.       Спустя примерно час выясняется, что если бы на свете проходил конкурс на самого неприспособленного к готовке человека, то именно Тэхен занял бы уверенное первое место еще до окончания конкурса, потому что, блять…       Чонгук уже просто не может ржать, наблюдая, как Тэхен носится по кухне за измазанным в соусе куском дайкона, который выскальзывает из его рук как перепуганный карась и все время норовит отрикошетить от любой подходящей поверхности строго в тэхений лоб.       Юнги чонгучьего восторга, конечно же, не разделяет, а только ворчит, что задница, из которой растут руки Тэхена, — место, совершенно не подходящее для произрастания конечностей. На слове «задница» Чонгук немного зависает, но потом снова ржет, потому что умудриться перемешать капустные листья в тазу так, чтобы они завязались в аккуратный морской узел, — это уже сродни искусству. — Теперь я понимаю, почему ты просил Тэтэ одеться похуже, — разглядывает Чонгук изгваздыканного в красном перцовом соусе Тэхена. — Я просто слишком хорошо его знаю, — кивает Юнги и проверяет на готовность мясо в духовке. — Итак, мясо готово. Когда остынет, переложишь в контейнер и поставишь в холодильник. Заметь, Чонгук, я поручаю это именно тебе не просто так! — Да понял я, понял… — лыбится Чонгук. — Вам вот смешно, — ноет Тэхен, — а у меня теперь всю кожу печет… Мне нужно срочно в душ… — Я провожу! — подскакивает Чонгук. — Меня проводи, герой-любовник, — останавливается его Юнги. — Я пошел. Порядок здесь сами наведете. Только сразу все отмойте, а то потом придется ножом соскребать весь этот соус. Боже, как можно было запускать вас одних без присмотра в квартиру — ума не приложу, чем Хосок только думал?       Когда за Юнги захлопывается дверь, Тэхен уже вовсю выводит в душе какую-то жалобную песню. Чонгук заглядывает в ванную и замирает на пороге, любуясь, как через прозрачную шторку просвечивает извивающаяся под струями воды фигура Тэхена. — Не поцелуешь что ли? — доносится из-за шторки. — Неа, — смеется Чонгук. — Ты весь в перце, отмывайся, давай. А я пойду отмою кухню. — Подожди, вместе отмоем, — предлагает Тэхен и тут же булькает мыльной водой, попавшей в рот. — Тогда еще раз придется отмывать тебя, — хихикает Чонгук. И замирает на пороге ванной еще на секунду, понимая, что в этот самый момент он, кажется, ощущает себя полноценно трогательно счастливым.

***

      Джинхо проводить к школе являются все.       Собственно, Намджун с Хосоком приезжают даже заранее, потому что Хосок с утра на таком взводе, что, боясь опоздать, заставляет Намджуна выехать из дома за два часа до отъезда, чтобы избежать пробок. В итоге им приходится еще час наблюдать, как в доме Джина происходят сборы. В результате словарный запас Хосока пополняется кучей новых слов. — Заязя! — Зараза — это плохое слово, Джинхо, прекрати его повторять!       Но когда Джинхо отчитывает колготки, не пропускающие в себя ее растопыренные пальцы на ногах, воспитательные моменты проходят тяжело. — Ниёзявую! — Джинхо, у меня нет для тебя другой щеточки, только розовая, или бери ее, или будешь ходить все выходные с нечищенными зубами. — Я узе зьёсьяя, мне нузьна беяя! — Вернешься, купим белую, где я тебе ее сейчас возьму? Раньше надо было думать!       В итоге квартира остается в таком состоянии, что даже Мамай, посети ее во время своего нашествия, постеснялся бы заходить. — Даже представить страшно, сколько мне здесь предстоит уборки, — утыкает лицо в ладони Джин, закрывая дверь на ключ. — Хочешь, я помогу тебе с уборкой? — предлагает Хосок. — Я умею.       Джинхо прикладывает руки к щекам и делает такие круглые глаза, что все разом смеются, понимая, что доверия у маленькой хулиганки к хосоковым клининговым способностям очень немного.       У школы Джинхо с визгом обнаруживает Чонгука с Тэхеном, у которых в руках — букет из чупа-чупсов. Но Джин бросает на парней такой уничтожающий взгляд, что им приходится тут же сочинять историю о том, как «знакомый продавец из магазина чупа-чупсов просто попросил Чонгука с Тэхеном помочь с доставкой»… «в другой магазин».       В итоге Джинхо дуется до самого отъезда, и только появившийся у Хосока в руках маленький розовый телефончик вызывает на ее лице долгожданную улыбку. — Тиифоньцик? — взвизгивает она. — Точно, — присаживается рядом с ней на корточки Хосок. — Ты сможешь делать фотографии и звонить мне и Джинни, когда соскучишься. — Блин, Хосок, — краснеет Джин, — ты даже не представляешь, на что подписался!       И тут же оборачивается к Джинхо: — Только попробуй потеряй, я тебя продам в рабство, имей в виду! Эта штука стоит очень дорого.       Джинхо ответить не успевает — воспитательница зовет всех, рассаживает по автобусам. — Меня оппа в ябство пьядаст! — объявляет мелкая, взбираясь по ступенькам, чем вгоняет в ступор сразу всех сопровождающих. — Сьтоп за тиифоньцик зяпьятиць.       Джин, в который раз за это утро, фейспалмит обреченно: — Я даже боюсь представить, что она там еще наговорит за эти выходные. Не удивлюсь, если в результате меня лишат опекунства.

***

      Расширенное совещание по монетизации начинается с соджу. Так решает Джин, потому что: «Могу я уже наконец-то нормально выпить?».       Никто, собственно, не сопротивляется. — Итак, — постановляет Чонгук, — наш стартап уже успешен! На данный момент у нас почти два миллиона просмотров и примерно пятьдесят тысяч лайков. — А дизлайков сколько? — вливает ложку дегтя в бочку Юнги. — Немного, — краснеет Чонгук. — Но они всегда будут, мало ли на свете козлов? — Уверен, что это Квон Джиди сидит и дизлайкает нам там из вредности, — не унимается Юнги. — Ладно, и что дальше? Что вы там нагуглили? — Ой, там все как-то очень сложно, если честно… Надо, чтобы люди на канал подписались… А у нас на канале всего лишь одно видео пока. — Нужны трансы, точно вам говорю! — утверждает Чонгук. — Я прочитал, что на трансы больше всего народу приходит… — Ясно одно: что ничего не ясно, — вздыхает Чимин. — Но все равно, куча просмотров — это круто, ты молодец, Чонгукки. — Ды-а, — расцветает в улыбке Чонгук, — я — да! Во сколько вы сегодня выступаете? — В семь вечера, — смотрит на часы в телефоне Чимин, — и мне еще надо собраться и привести волосы в порядок. Вы придете на нас посмотреть? — Думаешь, мы финансово потянем там столик в самый прайм-тайм? — ноет Тэхен. — А посмотреть хотелось бы… И Чонгукки же надо как-то снять свой видеоблог… — Я могу пригласить друзей на ужин, — предлагает Хосок. — Интересно, а можно еще столик зарезервировать? — Я…. Э-э-э… короче… — вдруг нечленораздельно начинает мычать Юнги, — Я в какой-то степени… позаботился об этом… Ну, не то чтобы совсем я…       Чимин резко оборачивается и пристально смотрит на экающего и мэкающего маэстро: — Только не говори, что… — У Ынчжи есть связи, — выдыхает Юнги, — и она договорилась, что для моих зрителей всегда будет место…       И краснеет ну просто как ядрёный свекольный салат.       И на всеобщее дружное ржание выдыхает хрипло: — Ой, да ну пошли вы все в жопу! — Значит, идем все сегодня в ресторан! — провозглашает Тэхен. — Я не иду, — вздыхает Джин. — У меня дома столько уборки, что хоть бы за выходные все закончить… Вы там как-нибудь без меня. А я потом в интернете посмотрю.       Хосок заметно мрачнеет, но Намджун аккуратно похлопывает его по плечу. Та самая ситуация, когда одновременно хочется быть сразу в двух местах.       Джин, конечно, эту перемену настроения замечает и едва заметно улыбается.       Эмоциональная встряска во время приступа аллергии у Хосока активировала в нем какие-то странные и тревожные чувства, схожие с теми, какие он испытывал периодически, когда болела Джинхо: неконтролируемый страх потерять близкого человека.       Он не успел в полной мере испытать ужас потери, когда погибли родители: у него не было на это времени. На руках осталась совсем маленькая сестра, и ее чувства и потребности тогда были гораздо важнее его собственных. Но этот ужас никуда не делся: он начал просачиваться в его жизнь дозированно — с каждым ее недомоганием, с каждой проблемой и с каждым жизненным препятствием.       И если Джинхо и ее жизнь и здоровье Джин мог хоть как-то контролировать (все для этого делал, что мог), то вот Хосок… Как-то этот паренек подобрался к джинову сердцу уж слишком близко. А ведь он — посторонний человек, не семья, и круг его — совсем Джину не подходящий. И вполне может (чего уж от себя-то самого скрывать) однажды Хосок точно так же исчезнуть из жизни Джина, как и появился в ней.       И от одной только этой мысли все внутри сжимается до болезненного комка.       Джин пытается отвлечься, разбирает завалы на кровати — после сборов Джинхо даже просто в детский сад эти завалы неизменно остаются, а уж после таких грандиозных сборов… Джин пытается перевести свои мысли в совершенно другую струю, но никак не выходит: перед глазами бледное лицо Хосока, его закрытые глаза, и Джин и сам жмурится вслед за этими мыслями и быстро-быстро мотает головой, чтобы их отогнать.       Спасает трель звонка: мелкая, видимо, добралась до места. — Оппа! — орет динамик детским голосом, — беяцьки! Тут беяцьки! — Белочки? — улыбается Джин. — Где? Вы уже приехали? Хорошо доехали? Тебя не тошнило? — Неть, — Джину кажется, что он видит, как мелкая мотает отрицательно головой. — Нам Гёля тосьнило, а меня — неть! — Вас покормили? Ты покушала? Не потеряй салфеточки и помой руки после дороги.       Джинхо замолкает, а потом как-то несмело спрашивает: — Сёк-сёка есть? — Рядом? — уточняет Джин. — Нет, нету, а зачем он тебе? — Пья беяцек яськазаць…       Джинхо не успевает закончить, ее отвлекают, куда-то зовут, и Джин сбрасывает звонок, вздыхая. В квартире всегда очень пусто без сестры. Джин ежится: он не любит, когда так. И словно в ответ на его мысли раздается дверной звонок.       Хосок впервые чувствует себя в ресторане не в своей тарелке. Ему очень нравится, как танцует Чимин, нравится, как упоенно и мечтательно улыбается за роялем Юнги. Нравится, с каким энтузиазмом снимает все это событие Чонгук, купивший в срочном порядке для своего нового проекта какой-то замысловатый штатив. Нравится, как все время путается у Чонгука под ногами не менее воодушевленный Тэхен. Хосоку все нравится.       Но невыносимо хочется уйти отсюда. Поймать первое попавшееся такси, запрыгнуть в него и ехать, протискиваясь меж серебристыми боками попутных машин, в спальный район. К Джину.       Хосоку кажется, что ничего на свете он не хотел еще больше, чем быть сейчас рядом с ним. Делать что угодно. Конечно, целоваться — это было бы идеально, но можно что угодно: стирать пыль с поверхностей тряпкой, раскладывать по полкам крохотную одежку       Джинхо, отдраивать полы на кухне, можно даже посуду перемывать — не суть. Главное — рядом.       И поэтому он, если честно, едва досиживает до конца перфоманса. — Отвези меня к Джину, — просит он Намджуна, как только довольный Чимин и немного взмокший от света софитов Юнги уходят за кулисы переодеваться. — Пожалуйста?       Намджун тактично предлагает подождать Хосока в машине, но сначала ответственно приводит к самым джиновым дверям.       Дверь открывается, и Хосоку как-то резко становится нечем дышать. Таким Джина он не видел. Пока не видел. В коротких шортах и растянутой черной футболке, с волосами, стянутыми на макушке розовой детской резиночкой, немного уставшего, со щеткой в руках. — Я очень хотел к тебе, — просто говорит Хосок и шагает в прихожую. — Я все время хочу к тебе. К тебе и к Джинхо.