Черная вдова

      Джину кажется, что весь долгий сегодняшний день он ждал именно этого момента: когда откроется дверь и Хосок шагнет к нему в квартиру.       Он роняет щетку, чтобы обхватить ладонями хосоково лицо, и целует его мягко-мягко, едва касаясь губами губ и щек, целует, вдыхая с кожи Хосока смесь самых разных запахов — аромата его парфюма и оттенок автомобильного освежителя, немного запаха ресторана и пыли, его собственный, Хосока, запах, неповторимый и свежий, как только что чисто вымытое самое доброе настроение. Он перебирается поцелуями на шею, и Хосок легонько стонет, еле слышно, откидывая голову, подставляя шею, стискивает пальцами черную джинову футболку на спине, и Джин с улыбкой чувствует, как Хосок тоже глубоко вдыхает, стараясь им, Джином, надышаться. — Я весь пыльный, — бормочет Джин, стаскивая куртку с плеч Хосока, и Хосок смешно дергает рукой, чтобы быстрее освободиться. — У меня тут уборка полным ходом… — Я пришел помогать, — почти выстанывает в ответ Хосок и задирает эту проклятую черную футболку, чтобы спуститься ниже, расцеловывая на упругой широкой груди Джина взявшуюся мурашками кожу.       Джин смеется, думая, что уборка как-нибудь подождет, и уводит Хосока за руку в комнату, спотыкаясь о расставленные посреди комнаты стулья.       У Хосока лицо — все в красных пятнах смущения, он не смеет поднять глаза на Джина, просто молча идет следом, крепко держа его за руку. В комнате Джин разворачивается и целует, сгребая хрупкое тело Хосока, прижимая к себе. Хосок кажется совсем маленьким, цепляется за плечи Джина и прижимается близко-близко, так, чтобы Джин остро почувствовал недвусмысленную выпуклость на его брюках. — Мы наконец-то одни, — хрипло говорит он, утыкаясь губами в ворот джиновой футболки, — и я подумал… я… не знаю, как сказать… если ты хочешь… — Я хочу, — поспешно бормочет Джин куда-то в его макушку, — я очень хочу… давно хочу тебя… очень сильно…       Хосок задыхается от смеси радости и странного возбужденного страха. Он чувствует тяжелое дыхание Джина над ухом, чувствует, как его горячие пальцы впиваются в хосоковы бока, как объятия становятся все теснее и жарче. Джин вдруг опускается на колени и, высвобождая из-за пояса рубашку, целует живот Хосока мягко, проходясь губами вдоль резинки штанов. И это так невыносимо приятно, что Хосок запрокидывает голову и тихо, несмело стонет.       Его стон перекрывает острая трель телефонного звонка. — Это Джинхо, — бормочет Джин и смеется, уткнувшись Хосоку в живот. — Ты должен ответить, — выдыхает Хосок, но прижимает лицо Джина к своему животу еще теснее. — Вдруг, что-то важное. — Я не могу, — в голосе Джина столько сожаления, столько нежелания отвлекаться от мягкой теплой кожи на хосоковом подрагивающем животе, что Хосок улыбается, но вытягивает из кармана Джина телефон и отвечает на звонок. — Сёк-сёк-а! — доносится из трубки на его тихое «Алло!», — ти? — Я — почти шепчет в трубку Хосок и стискивает волосы на затылке Джина.       Джин творит что-то очень нескромное своими губами: он тянет бегунок молнии на джинсах Хосока вниз, расстегивает пуговицу, и возбуждение наплывает на Хосока душной мятной волной. — Беяцьки! — вопит Джинхо. — И мотоцикай! Хоцю покататься! Оппа йязьисяець. — Нет, не разрешаю! — отвлекается от своего занятия Джин, — маленькая мошенница! Когда это я разрешал? — Ни йязьисяись? — доносится разочарованно из трубки. — Зья.       Хосок не может говорить: не тогда, когда дыхание Джина порхает возле его паха, но Джин смотрит снизу на него с хитрым прищуром: мол, сам телефон подарил — беседуй теперь.       Хосок смотрит на него с отчаянной мольбой и одними губами беззвучно шепчет: — Пожалуйста.       Джин качает головой и ловко выхватывает телефон: — Джинхо, ты почистила зубы? Умылась? Переоделась в пижамку?       На другом конце трубки зависает виноватое молчание. — Неть. — Иди сейчас же сделай все это, а потом мы тебе позвоним, хорошо?       В ответ раздаются короткие гудки. — Не отвлекайся, — смеется Джин и стаскивает с Хосока остатки одежды, — иди сюда.       Хосоку кажется, что пережить все эти чувства, навалившиеся на него одновременно, просто нереально. Джин горячий, настойчивый, и возбуждение ползет вслед за его губами по всему телу, спугивая мурашки. Он не знает, как оказался на диване прижатым к его спинке, он только чувствует, как выгибается его собственное тело в ладонях Джина, следуя за движениями его языка. — Ты такой хрупкий, как будто хрустальный, — шепчет Джин, выцеловывая на животе Хосока влажные дорожки. — Я хочу тебя больше всего на свете, но боюсь… — Не бойся, — выдыхает Хосок и едва слышно всхлипывает.       Джина сводит с ума вот эта хосокова осторожность во всем, даже сейчас, когда он не может сдержать себя, он старается изо всех сил — быть тихим, осторожным, стараться не потревожить громкими выдохами тишину.       Тишину тревожит трель звонка телефона. — Джинхо — чуть не плачет Джин в телефон, — что случилось? — Мозьна, я ибуду кусяць каську? — доносится из трубки, и Хосок хихикает, прижимая Джина к себе вместе с прижатым к его уху телефоном. — Я узе игаёдняя… — Как это не голодная? — возмущается Джин, усаживаясь на диван и перетаскивая Хосока к себе на колени. — А что ты кушала? — Цюпа-цюпсик, — сдает с потрохами Чонгука мелкая. — Я повешу Чонгука за яйца на первом же столбе, — возмущается Джин. — Что сказал Сокджин? — спрашивает кто-то у Джинхо совсем рядом. — Оппа ськазяй: «мозьна», — бессовестно врет ребенок. — Цёнгукки зя яйця повесиць и мозьна. Пока!       И отключается. — Я очень надеюсь, что ты уже пожалел, что купил этой злодейке телефон, — рычит Джин и почти вгрызается в губы Хосока, не давая ему возможности возразить.       Хосок проводит ладонью по спине Джина, едва царапает кожу на оголенном участке и углубляет поцелуй яростно, настойчиво. — Я хочу… — шепчет он, оторвавшись от джиновых губ и глотнув воздуха, — тоже… попробовать тебя… там…       Джин краснеет и заметно напрягается, воздух замирает в его легких. — Я… — Хосок, глядя на его лицо, тоже медленно заливается краской, — не умею… Научишь меня?       Джину хочется сказать очень многое, но сил на это нет совсем. Он укладывает Хосока бережно на диван и стягивает его штаны до конца, аккуратно высвобождая ноги. — Учись.       Его дыхание опаляет пах и останавливается: член Хосока совсем близко — красивый, аккуратный, с выпуклыми изогнутыми прожилками. Он ложится в руку, и Джин облизывает его сначала взглядом, а потом — аккуратно, осторожно — языком, проходясь по всей длине. Хосок дергается и сжимает пальцы на плечах Джина, подается вперед, прося еще.       Во рту Джина тепло и влажно, и от этого Хосока накрывает какой-то удушающей волной, дышать становится совсем нечем, и это даже немного пугает, но новый виток возбуждения отталкивает этот слабый испуг, уступая место чему-то сладкому и приятному, долгожданному. — Я… — вдруг замирает Хосок, — я, кажется…       Джин смеется снова, рассылая по коже мириады царапающих вибраций. Опускается ртом ниже, затем немного отстраняется, и Хосок чувствует, как его головка упирается в нежную напряженную кожу нёба. И это вдруг настолько бьет по нервам, что он сам не понимает, как подается вперед еще и еще.       Джин проводит пальцем по промежности и аккуратно касается сжатого бугорка кожи у самого входа, и будто раскаленной иглой прошивает все в паху Хосока от этого его прикосновения. — Я боюсь сделать тебе больно, — шепчет Джин, сжимая рукой ткань в своем паху. — Еще немного, и я сорвусь, но тебе будет больно.       И дергается, когда чувствует, как ладонь Хосока проникает под резинку его трусов. У Хосока выражение лица — как у пытливого школьника-отличника, получившего на контрольной неожиданную, сложную, но интересную задачку. У него удивленно округляется рот, пока он обхватывает пальцами член Джина и медленно проводит по нему по всей длине. — Ты такой большой, — изумленно констатирует он, и Джин не выдерживает: облизывает палец и аккуратно вводит самый кончик, раздвигая осторожно сжатые мышцы.       Хосок всхлипывает: ему немного не по себе — проникновение пальца кажется ему неправильным, неуместным, и он сдерживает в себе желание отстраниться, думая, что, наверное, так и должно быть… что Джин не сделал бы чего-то, чтобы навредить ему.       Пальца внутри еще совсем немного, он нежно разглаживает кожу, медленно, как будто прося расступиться. Хосок вздыхает и расслабляется, прислушиваясь, как медленно палец раздвигает стенки прохода. Саднит, тянет, немного становится больно… — Подожди, — шепчет Джин и вскакивает, оставляя Хосока со смесью одновременного ощущения освобождения и пустоты. Он уносится куда-то в прихожую, чем-то шелестит, хлопает дверцами шкафа и возвращается с перламутровым тюбиком в руках. — Без смазки будет неприятно, — поясняет он и щелкает крышкой. Прозрачный гель стекает по пальцам, и Хосок чувствует его влагу сначала на своем члене, а после — на промежности. — Больно будет все равно, но так — легче.       И вот уже скользкий палец снова внутри, Хосок замирает, прислушиваясь к ощущениям, как кончик пальца двигается в нем, разминает вход, и дергается, когда другой рукой Джин обхватывает его напряженный член и мягко сжимает. Хосок не выдерживает и стонет тонко и протяжно, откидываясь головой на мягкую подушку дивана.       Его бедра скользят по диванной обивке вслед за движениями пальца, и когда палец продвигается внутрь, а Джин наклоняется, чтобы взять в рот горячую, сочащуюся смазкой головку, Хосок внезапно кончает с каким-то почти детским удивленным вздохом. — Ой, — произносит он смущенно, едва отдышавшись, — прости.       И прячет красное покрасневшее лицо в ладони.       Джин смеется: — Слишком, да?       Хосок кивает и тянется рукой к члену Джина, все еще напряженному и влажному. Тонкие пальцы порождают приятные ожоги в тех местах, где касаются, и Джин дышит тяжело, со свистом и томными вкраплениями голоса, и Хосок подается вперед, стараясь дотянуться до его члена губами. Он поднимает взгляд на Джина и тянет его за руку, предлагая поменяться местами. А потом на долгие секунды зависает, глядя на раскинувшегося на диванных подушках Джина — такого красивого, большого, сильного, как будто вырезанного ножницами из какой-то другой действительности, потому что в эти секунды кажется, что в реальности таких, как Джин, просто не существует.       Джин прикрывает глаза, подбадривая, и Хосок мягко касается губами его головки, обводит ее языком и опускается ртом на его член до тех пор, пока головка не упирается в нёбо. — Будь осторожен, — шепчет Джин, — не поранься.       И в этих словах — такая бесконечная нежность и забота, что у Хосока набегают на глаза откуда-то появившиеся слезы.       Он старается. Получается немного неуклюже, но Джин упивается этими ласками, расплывается, растворяется в них. Он изо всех сил пытается сдержаться и не податься вперед, но Хосок сам, приноравливаясь к размеру, опускается все ниже. Джин чувствует его палец у своего входа, и предвкушение наслаждения прошивает его насквозь.       Хосок — примерный ученик, он выдавливает на пальцы гель и тщательно растирает его у самого входа по коже, а потом несмело, внимательно наблюдая за лицом Джина, аккуратно проталкивает палец внутрь. Совсем немного, самый кончик, и Джину хочется попросить его быть смелей, но он останавливает себя: ему нравится это ощущение первого раза, эмоциональной девственности — оно стирает весь его опыт, все его прошлые впечатления и обиды, уступая всё имеющееся в душе место Хосоку и его несмелым нежным попыткам не сделать больно. — Господи, ты… — стонет Джин, закусывая губы, — я не могу… сдержаться… — И не надо, — шепчет Хосок, и его глаза широко распахиваются, наблюдая за тенями эмоций и ощущений, пробегающих по лицу Джина.       Джин подается вперед и насаживается на палец, сопровождая это свое движение тяжелым поспешным выдохом. — Там… глубже… есть… — шепчет Джин и двигает бедрами, помогая Хосоку нащупать заветную точку, — да… здесь…       Джин стонет так, что Хосок понимает, что нащупал что-то очень важное, поэтому проходится пальцем по этому месту еще и еще раз, и Джин вдруг разбивается в долгом тягучем оргазме, выстреливая в лицо Хосока густыми белыми струями. — Прости-и-и — тянет он и протягивает свои длинные пальцы, пытаясь стереть с хосокова лица белые росчерки. — Прости. — Я чувствую себя счастливым оттого, что сделал тебе так хорошо, — смеется Хосок и ложится рядом. — Это потайное местечко… оно… так работает? — Я не успел показать тебе, как оно работает, — улыбается Джин. — Ну… — Хосок смущается и утыкается в джинову подмышку носом, что-то бубнит там, неслышно совсем. — Что-что? — обнимает его за плечи Джин и притискивает к себе. На диване вдвоем тесно, но двигаться не хочется совсем — так хорошо лежать вдвоем рядышком, прижавшись друг к другу. — Я говорю: у нас есть еще немного времени…       И, конечно, раздается телефонный звонок. — Ты почему это не спишь? — угрожающе рычит в трубку Джин. — Испиця, — вздыхает на том конце телефонной связи детский голос. — Сказоцьку бы… — А сказку сегодня тебе расскажу я, — отбирает трубку у Джина Хосок. Джин благодарно кивает и встает, чтобы принести из ванной влажные салфетки и полотенце. — Тебе про кого сказку рассказать? Про принцессу? — Пья пьинца, — шелестит сонный голос. — Хорошо, — улыбается Хосок. — Ну, слушай: жил-был принц. …Он жил …в золотом замке… И там всё было красивое — и столы, и стулья, и люди окружали его красивые-красивые, такие, что и глаз не отвести. — И беяцьки быи? — уточняет сонно Джинхо. — И белочки — тихонько хихикает Хосок. — И вот однажды этот принц отправился в путешествие. В страну, где он бывал когда-то в детстве, но уже совсем ее не помнил. И в этой стране первым человеком, которого он встретил, оказался …повар, который умел готовить самые красивые и вкусные блюда на свете. — Как оппа? — уточняет Джинхо. — Лучше оппы никто не готовит, — возражает Сокджин, появляясь из ванной и аккуратно присаживаясь на диван рядом с Хосоком. Он проводит теплым влажным полотенцем по его лицу, наклоняясь и целуя остающиеся влажные следы. У Хосока перехватывает дыхание, и он замолкает ненадолго, но требовательный голос из трубки настаивает на продолжении сказки. — И когда принц попадает в неприятности, этот повар… — продолжает Хосок, — спасает принца. И принцу очень хочется встретиться с поваром еще раз и от всей души поблагодарить его. — Цюпа-цюпсиком, — предлагает мелкая и зевает. — Да, — соглашается Хосок. — И потом принц встречает повара второй раз, и тогда вдруг понимает, что вся та красота, которую принц видел до сих пор в своем золотом замке, это и не красота была вовсе, потому что никого красивее этого повара он в жизни никогда еще не встречал.       Джин смотрит в упор на Хосока, и по его лицу расплываются еле заметные красные пятна. — Потому что самое красивое в этом поваре — это была его душа, она у него была золотая-золотая… — Зь бьийянтами? — уточняет ребенок. — С самыми блестящими бриллиантами, — кивает Хосок и тоже пристально всматривается в лицо Джина. — И принц понимает, что не может отвести взгляда от этой красоты, потому что золотая душа повара просвечивает изнутри, и поэтому весь этот человек сияет как солнышко, и такой же теплый как солнце. И принц думает, что ему совсем не хочется возвращаться в свой золотой замок, а хочется остаться навсегда рядом с этой теплой красотой. Потому что ему кажется, что он очень любит этого красивого и сильного человека, так сильно любит, что дышать без него просто невозможно.       Джин наклоняется и прижимается губами ко лбу Хосока, прижимая его к себе. Хосок не видит, как увлажняются его глаза, как в них отражается свет лампы, как по его волосам и коже рассыпаются отблески этого света. Хосок продолжает рассказывать про повара, который светится изнутри, прикрыв глаза, и не видит этого свечения. Но чувствует его через прикосновение губ к своей коже и через тепло, разливающееся по телу. — А дьякон? — еле слышно напоминает Джинхо. — А дракона в этой сказке не было, — пожимает плечами Хосок. — Это сказка без дракона.       Джинхо молчит, и Джин думает, что сестренка, наверное, уже уснула там, тянется к телефону, чтобы сбросить звонок, но через секунду из трубки доносится: — Не бываеть ськазьки безь дьякона.