Всё ещё холодный

Его губы были холодными, мягкими, но изодранными укусами. Джорно словно пытался втолкнуть в Буччеллати то горячее чувство, которое унесло его разум далеко от этого тёмного места, заставило сердце сладко и болезненно сжаться. Сначала он почувствовал, как его рот сопротивляется, не желая впускать в себя чужую ласку, однако потихоньку мягко и горько ответил ему сдержаным движением языка. Запястья в ладонях сначала забились, но, обездвиженные цепкими пальцами и стеной, успокоились, хотя и продолжали напряжённо поддрагивать. Джорно жадно стискивал в своих губах губы Буччеллати, вкладывая в каждое движение все те эмоции, беспокоившие его уже такое долгое время. Страх и страстное желание удержать его рядом превратились в напирающие руки, всё сильнее державшие хватку, и лёгкие покусывания. Он словно пытался впитать каждую секунду того наслаждения, которое вдруг пробрало его от кончика языка, спустилось к горлу, а оттуда в тяжело вздымающуюся грудь и к животу, но не знал, как это сделать. Джорно хотел согреть своими чувствами этот холодный, но живой, всё ещё живой и такой необходимый ему поцелуй. Через зажмуренные глаза он не видел лица Буччеллати, но чувствовал его обжигающее дыхание, его грудь, слышал, как он протестующие и одновременно поддатливо застонал, слышал оглушающие удары собственного сердца и ощущал под собой мягкую холодную кожу, хранившую в себе лёгкий аромат чего-то приятного, похожего на запах свежей травы и дорогих итальянских духов. Всё это хранило в себе то, к чему за последние недели Джорно успел так привыкнуть, и то, от чего в данный момент совсем потерял голову. Он целовал его. И мог бы остаться здесь навечно, в этой сырой тёмной подворотне, где только стены были свидетелями их внезапного страстного порыва. Джорно не успел понять, когда Буччеллати вдруг удалось вырвать своё правое запястье, схватить юношу за плечо и бесцеремонно дёрнуть в сторону, в мгновение разорвав контакт. Его губы выскользнули из чужого рта, и Бруно громко выдохнул. Лицо ещё сильнее блестело от пота, глаза безумно уставились на Джорно, а рука, сжимавшая плечо, дрожала. Тот уставился на Буччеллати снизу-вверх, облизывая опухшие и раскрасневшиеся губы. Они оба дышали тяжелее обычного, и под рёбрами Джорно рокотало будоражещее чувство. Он вглядывался в испуганное растерянное лицо, находившееся всего в нескольких сантиметрах от его, и не мог не отметить про себя исключительную красоту острых очертаний челюсти, треугольного подбородка и бледных скул. Буччеллати всегда был по-итальянски элегантным, ухоженным, красивым, но в эту секунду он показался ему особенно непревзойдённым, будто был скульптурой, высеченной из камня. Они бы так и стояли, если бы он не открыл рот и сиплым голосом не произнёс: — Джорно... Что ты делаешь? Джорно не хотелось всего этого, не хотелось лишних объяснений, не хотелось спрашивать себя самого. Что он делает? Он просто сейчас порвался сделать то, что давно уже должен был, втолкнуть осознание в свой мозг, принять его, и покориться страстному и такому возбуждающему чувству. Нужно было что-то ответить, хоть как-то дать ему понять, что всё нормально, всё хорошо, происходит то, что должно происходить. Его правая рука, всё ещё державшая руку Бучелатти, скользнула вверх по кисти, он нащупал длинные ледяные пальцы, и с трепетом поглаживая их своими, сцепил ладони в замок. — Я, — голос Джорно дрожал, — хочу, что бы ты почувствовал моё желание. Я не могу отпустить тебя. Я не могу остаться без тебя. Он и сам опешил от своего внезапного признания. До этого он лишь думал о том, что хочет быть союзником Буччеллати, быть на его стороне. Потом это желание превратилось в желание защитить его, точно так же как сам Бруно защищал и берёг свою команду, как самых дорогих ему людей. Это постепенно переросло в страх потерять его, а дальше и в отчаяние. Сейчас же Джорно с трудом осозновал, что всё это привело его к самому главному чувству — самому Буччеллати. Он хотел именно его. — Зачем ты, — опешевший юноша не находил слов. Он всегда знал, что говорить и что делать даже в самых экстренных ситуациях, но только тогда, когда речь шла об их цели. Сейчас же, столкнувшись с чьими-то чувствами, не предпологающими ни логической подоплёки, ни чёткой цели, он растерялся. — Джорно... Слова здесь действительно были лишними. Джованна положил свободную руку на грудь Буччеллати, чувствуя рельефные мышцы и не чувствуя сотрясающегося о стенки рёбер сердца. Ему было больно и хорошо одновременно осозновать то, что между ними происходило. Тот наконец отпустил его плечо и, едва коснувшись рукой золотистой пряди, поднял её вверх и опустил на голову Джорно. Сначала парню показалось, что это был обычный успокаивающий жест, каким мать может успокоить своего ребёнка, но постепенно тонкие пальцы начали всё глубже зарываться в копну белокурых волос. Он с наслаждением прильнул к холодной руке, желая раствориться в этой ласке. Внезапная волна счастья хлынула в его сердце. Буччеллати не ругался, не отвергал его, он всё ещё был в шоке и недоумении, но как будто сам до конца не разобрался, как ему стоит относиться к этой ситуации, и сейчас спокойно изучал её, лаская Джорно и пытаясь прочитать ответ на его лице. Он тоже позволил себе внимательно вглядываться в красивое лицо Буччеллати. Что бы не происходило с его телом, его душа была жива как никогда и каждая чёрточка его выражения отражала чувства, словно зеркало. Рука Джорно соскользнула с груди, медленно потянулась вверх, задевая самыми подушечками ключицы, шею, добралась до этих прекрасных челюстей и легла на белую щеку, отодвигая большим пальцем прилипшие к ней пряди волос. Он замер в этом мгновении, просто любуясь тем, кого ещё недавно мог потерять и имел возможность поцеловать. — Буччеллати, я... — Нет. — вдруг сказал он, отстраняя свою ладонь от головы Джорно. — Выпусти меня. Мы возвращаемся в машину. — Пожалуйста, Буччеллати, позволь мне только... — Прекрати. — его голос был необычайно властным и сильным. На сколько бы сильно Джорно не хотел удерживать его здесь в данную секунду, как яро не желал их уединения, хотя бы просто для того, что бы снова поговорить, он не мог не подчиниться. Не только из уважения к нему, не только из-за его статуса лидера, было здесь что-то ещё, что всегда двигало юношу слушаться и отступать, даже если он чувствовал острую необходимость поступить иначе. И он отошёл. Заставил себя выпустить пальцы Буччеллати из своей ладони и нежным жестом оторвать руку от его лица. В последнее мгновение, когда подушечки пальцев скользнули с бледной кожи, забирая с собой холод, Джорно почему-то вздрогнул и посмотрел на Бруно снизу вверх. Его взгляд был наполнен надеждой и горечью. Буччеллати же не смотрел на него, его глаза были спрятаны в тени переулка и скрыты за свисающей чёлкой. — Прости меня, Джорно. — были его слова, прежде чем оба юноши поспешно покинули подворотню и оказались около дороги.