холод
26 октября 2019 г., 18:17
— Восточный фронт, — голос человека в форме хрустнул осколками стекла под тяжелым сапогом тишины. — День на сборы. Завтра ваша часть отбывает в Россию.
Пауль медленно кивнул и вышел из призывного пункта, с ужасным трудом удерживая равновесие. Он не хотел воевать с русскими, как бы не распиналась пропаганда насчет их отсталости и никчемности. Но самого Ландерса на этот счет, ясное дело, никто не спрашивал.
— Ну что? — спросил его Кристоф, и в его синих глазах плескалась тревога. Хайко молча протянул ему документ и рухнул на стул.
— А меня в Беларусь отправляют. Не так уж и далеко, — попробовал утешить друга Шнайдер. Безуспешно.
— Разве ты не чувствуешь, как на горле затягивается петля, Крис? Стало трудно дышать с того момента, как новое правительство постепенно разогнало все наши клубы, а потом и запретило нам любить друг друга, — еле слышно говорит Ландерс. — А что они творят в Польше? Ясное дело, это всего лишь слухи, но я склонен им верить. Запах крови в воздухе. Ты не мог не заметить.
— Ну…война скоро закончится. Так говорит Геббельс, — неуверенно заметил Шнайдер.
— Он много чего говорит, — зло выплюнул Хайко. — И теперь я вынужден воевать не пойми за что не пойми зачем. И ты тоже.
— Мы будем воевать за Германию, — уже тверже отозвался Кристоф. — Малодушие непростительно, Пауль.
— И к тебе в голову они залезли, — Ландерс зажмурился. — Нет с нами Господа, давно нет. Что ж, Кристоф, я люблю тебя, даже с затуманенным разумом. И отступать не буду. Все равно отступить нельзя.
— Пауль, зачем ты так, — шепчет Кристоф, сжимая ладони Хайко в своих. — Зачем ты так…
Не глядя в глаза, не сдерживая предательских слез, целовать мокрые ресницы, щеки, дрожащие губы, сжимать ставшее внезапно слабым тело, судорожно задергивая занавески, чтобы, не дай бог, не увидел случайный свидетель, не донес о нарушении статьи 175, не доломал руины хрупкого песочного замка мимолетного счастья перед затяжной бурей.
Пауль знал, что больше не увидит Кристофа, еще когда смотрел из узкого окна поезда на уносящуюся прочь вместе с перроном знакомую до боли фигуру. Смерть таилась во всем: и в усталой ухмылке соседа напротив, и в складках шинели другого сослуживца, совсем еще мальчишки, и в пресном на вкус сухпайке. И деревья за окном кружились в изломанном данс макабре.
В начале декабря ударили морозы, и Шнайдер сидел в избе, закутавшись во всю одежду, которую нашел. Рядом безмятежно спал однополчанин, издавая поистине богатырский храп. Кристофу же не спалось. Как соринка в глазу мельтешило в сознании странное предчувствие. На почту надеяться и не стоило, хотя писать письма матери и Паулю он все равно продолжал. Это помогало хоть как-то держаться на плаву.
И вдруг камнем упала кромешная тьма, набилась в рот, в нос и в уши, вызвав резь в горле. Затем Шнайдер увидел Пауля, лежащего на снегу с окровавленной головой. Стук сердца пробивался сквозь шум взрывающихся снарядов, как через толщу воды.
— Хайко! — закричал Кристоф и попытался подойти, но между ними будто выросла невидимая стена. — Не слышит.
Ландерс открыл ошалевшие глаза и не без усилий поднялся на ноги. Видимо, его только вскользь задело, повезло. Но где же остальные?
Осталось только белоснежное поле, изрезанное воронками от взрывов, напоминающее покрытое оспинами лицо торговца рыбой из его родного города. И огромное хищное небо. Теперь ледяное, окрашенное сбоку алым. Пауль медленно побрел вперед, спотыкаясь на каждом шагу. Так далеко осталась родная Германия, не могла она его защитить здесь, в мире снега и людей с холодными сердцами. Однако здесь было что-то другое. Живое. Голодное. Предвкушающее жатву.
— Россия. Она чувствует меня. Матушка Россия, ну конечно, — Хайко вытер кровь с щеки. — Я так устал. Боже, ты бы знала, как я устал. И о чем я мечтал под перекрестным огнем…
Блестят в темноте тысячи глаз, щелкают сотни тысяч клыков. Ее пробудили от спячки, и она напоминает медведя-шатуна, одержимого жаждой крови. Не стоило трогать ее детей.
— Прими же и меня в свои объятия, — бормочет Ландерс и бросает автомат. — Ну же!
Огромный колючий силуэт склоняется над изможденным немецким солдатом, и спустя секунду он падает замертво с улыбкой на обледеневшем лице.
Воющего от боли в сердце Шнайдера разбудил испуганный донельзя товарищ и долго не мог привести в себя.
