Неотвратимое

Дэвид Тарино проклинает тот день, когда пригласил её на танец. Конечно, ведь из этого никогда бы не вышло ничего хорошего. В первую очередь, потому что Дэвид Тарино всей душой ненавидит вечеринки. Это все знают. Он терпеть не может всю эту музыку и шумные общества. Обычно он приходит и пьёт что-то, сидя в компании близких друзей — никогда не засиживается допоздна, не играет в дурацкие игры и не фотографируется. А ещё Дэвид Тарино никогда не танцует — тем более, с какими-то случайными девицами, обманом пробравшимися в элитный клуб. Он не берёт их за руки и не приобнимает за талию, не вдыхает запах их волос. Дэвид Тарино всегда строго придерживается собственных правил, выработанных с годами. Он встаёт в шесть утра в любой день недели — так уж повелось. Заводит кофеварку и отправляется в душ, проводит там минут 20, а потом готовит омлет с сыром, ветчиной и зелёным перцем. Режиссёр выпивает две кружки сладкого кофе с утра, выкуривает сигарету и принимается за работу. Таких правил Дэвид Тарино придерживается каждое утро. Но не сегодня. Он измеряет камеру шагами, сцепив руки в замок за спиной — цок! цок! — стук его каблуков звонко ударяется о каменные стены и разлетается в воздухе. Мужчина закусывает щёки изнутри и крепко-накрепко сжимает кулаки — около шести часов назад он уверял самого себя, что застрял тут ненадолго, и сейчас, когда солнце озарило полицейский участок, Тарино был в секунде от нервного срыва. Дэвид бросает злобный взгляд на девушку, спящую на узкой койке — он думает о том, что сейчас, наверное, тоже мог бы сладко спать в своей огромной мягкой постели — или здесь, если бы маленькая сука не столкнула его на пол, даже не проснувшись. Он смотрит на её золотистые волосы, на помятое серебряное платье и её округлое бедро, обтянутое блестящей тканью — Тарино думает лишь о том, как болит его спина, и как сильно ему хочется домой — в душ, скорее смыть с себя всю грязь прошлого дня и выпить кофе и выкурить сигарету — одна только мысль об этом заставляет режиссёра сильнее стискивать зубы. В его груди клокочет ярость — осознание собственной беспомощности загоняет Дэвида в угол, и он ненавидит это больше всего — он так сильно презирает эти вечеринки, но больше всего — ёбаных копов, закрывших его здесь. Мужчина останавливается у прутьев решетки и всматривается. Он останавливает свой взгляд на полицейском, который вчера заламывал его руки — Дэвид думает о том, как выйдет и разнесёт этот участок к чёртовой матери — как наденет ведро для бумаг на голову этого ублюдка и рассмеется в его жирное лицо. Руки режиссёра начинают трястись от злобы — он закусывает щёки ещё сильнее и вновь принимается ходить из одного угла в другой — цок! цок! — так звучит ярость. Девушка издает слабый стон — она поднимается и поворачивает голову на Тарино, слегка потирая переносицу. Она смотрит на него несколько секунд, а потом садится, неловко подобрав под себя ноги. Дэвид бросает на неё ещё один взгляд — изучающий, но не менее злобный. Конечно, сейчас она не выглядела так свежо, как вчера, но всё ещё была хороша: аккуратные черты её лица, тонкая фигура — сплошные локти — и это дорого выглядевшее платье — в нём она была похожа на аристократку, Бог весть как оказавшуюся за решеткой. Она морщится и хмурит брови. — Может, присядете? — говорит она, также неловко пододвигаясь к краю узкой койки. — Из-за вас мне пришлось полночи провести сидя, и теперь у меня болит спина. Пожалуй, я откажусь, — Тарино морщится, продолжая нарезать круги по камере. Будто бы так время движется быстрее. — Может тогда хотя бы перестанете стучать? — девушка скрещивает руки на груди. Дэвид шумно вбирает в себя воздух, не отвечая ничего — сцепленные за спиной руки превращаются в кулаки, и он еле сдерживается оттого, чтобы закричать что-то очень яростное. В глубине души он понимает: эта девица ни капли не виновата в том, что они застряли здесь. Но ярость, клокочущая в нём, обжигает сильнее, чем когда-либо, и Тарино с силой сжимает челюсти. — Вы злитесь, да? Режиссёр резко поворачивает голову, и их взгляды сталкиваются — она смотрит на него с интересом, немного исподлобья, и будто невзначай поправляет волосы. На глазах режиссёра пелена — в его голове болезненно пульсирует мысль о доме, душе и мягкой постели. И о двух чашках кофе, которые он так и не выпил. — Вы очень проницательны, дамочка, — цедит он. — Я охуенно зол, и был бы признателен, если бы перестали меня донимать своей болтовней. Девушка опускает глаза в пол и усмехается — Дэвиду кажется, что она хочет что-то ответить — она молчит, и это, конечно, к лучшему. С другой стороны, думает режиссёр, хорошо, что она проснулась — теперь она переживает это дерьмо вместе с ним, и от осознания этого становится чуточку легче. Мужчина вновь скрещивает руки за спиной и заниматься единственным, что он может сейчас себе позволить — измерять комнату шагами. — Я сейчас должен быть дома, — выпаливает он, — пить свой второй кофе и выкуривать сигарету. Девица замечает, как трясутся его руки, и как тяжело Тарино вздыхает, когда говорит о сигаретах. Она подмечает и то, как по его лицу ходят яростные желваки — она поджимает губы и усмехается. — У вас действительно много зависимостей, да? Мужчина останавливается на месте — одна его часть захлёбывается от возмущения, а вторая уязвленно сжимает кулаки. — Кто вы вообще такая? — выплёвывает он, оскалившись и недоверчиво сверкнув глазами. — Актриса. Девица спокойно рассматривает собственные ногти, и это ещё больше выводит Дэвида из себя. Он не верит, что эта нахалка может быть такой равнодушной ко всему, что происходит с ними — сейчас, когда он так близок к тому, чтобы взорваться. — Неужели, — язвительно усмехается он. — Видимо, не очень успешная, раз приходится тайком пробираться на киношные вечеринки. Её щеки вспыхнули румянцем. — Я здесь совсем недавно, — пролепетала она. — Я снималась у Микаэля Андреса. — А-а-а, Микаэль, — протягивает режиссёр, почёсывая подбородок, — Забавный старик. Вы тоже обманули кого-то, чтобы попасть к нему? Блондинка опускает глаза в пол и закрывает лицо руками — Дэвида отчего-то пробирает смешок: то ли от нелепости всей этой ситуации, то ли от того, что нервы на пределе. — Что ж, мне следовало этого ожидать, — прошипел он, усмехнувшись. — Теперь мы знаем, что провернуть этот фокус со мной у вас не выйдет. — И не собиралась, мистер Тарино, — девица резко выпрямилась и бросила на мужчину пронзительный взгляд. — Я люблю ваши фильмы всей душой, но характер у вас скверный. Дэвид удивлённо поднял брови и низко хохотнул, скрестив руки на груди. — Не беспокойтесь, дамочка, — он язвительно улыбнулся. — Вам никогда не придётся терпеть мой ужасный характер, потому что я не снимаю в своих картинах всякий сброд. — Что вы сказали? Девица вскочила со своего места и сделала небольшой шаг вперёд — она, словно нахохлившийся воробей, выглядела возмущённой, но всё ещё крошечной и потрясающе смешной. Тарино скривил губы в злой усмешке. — Я сказал, что вы третьесортная актриска студенческого театра, и, насколько я могу судить, абсолютно бесталанная. Затем всё происходит слишком быстро. Дэвид наслаждается триумфом, а блондинка резко сгибается пополам — когда она разгибается и замахивается, мужчина вдруг осознает, что в она держит в руках собственную туфлю. Он успевает сделать шаг назад, но слишком поздно — каблук больно бьётся о его плечо и падает на пол. — Идиотка, — взревел он, хватаясь за повреждённую конечность. — Чёртова сука, тебя нужно изолировать! Девица победно ухмыляется и скрещивает руки на груди — Тарино обходит её и садится на узкую тюремную койку. Он сильнее стискивает челюсти, не позволяя злости, бурлящей внутри, вырваться наружу — мужчина смотрит на удовлетворённое лицо этой никчёмной девицы, на её блядское серебристое платье, и едва ли не сгорает от ненависти. Он думает о том, как встанет и прижмёт её к решетке — как схватит её маленькое лицо своими большими ладонями и прокричит в него что-то очень яростное — что-то такое, чтобы она навсегда зареклась кидаться обувью в Дэвида Тарино. Но вместо этого он сжимает кулаки, а в его глазах зажигается что-то дьявольское, с ноткой чертовщины. — Надеюсь, тебя посадят, и надолго, — шипит он, нервно улыбаясь. — Ты пожалеешь об этом. Но она остаётся спокойной. Блондинка отходит к решетке и щурит глаза, с интересом разглядывая известного режиссёра. — Джино вытащит меня, — бросает она, закусывая губу. Тарино улавливает в её голосе нотку неуверенности, и для него всё становится кристально чисто и понятно. Он отпускает своё плечо и откидывается назад — воздух разрезает его пронзительный смех — настолько резкий, что блондинка содрогается. — Так ты девица Джино Габардини? — хохочет он, закрывая рот рукой. — Мне стоило сразу догадаться! Он вновь смотрит на её залившееся краской лицо, на это блядское серебристое платье и её туфли, безумно дорогие, насколько он может судить. Он знает Джино — знает его нрав, его пижонские повадки и раздражающие итальянские словечки — Дэвид знает почти всех, кого перетрахал Джино Габардини. Это все знают. И всё то аристократическое, что он увидел в ней впервые — всё вдруг рассеялось, и осталась только она — чёртова психопатка, обманом пробравшаяся на вечеринку в одежде, которая ей даже не принадлежала. И он, Дэвид Тарино, раскусил её. Так просто. — Боже, — хрипит он, пытаясь отдышаться. — Надеюсь, ты оставишь свои попытки прорваться в кино. — Это не ваше дело, Дэвид, — резко отвечает она, отводя взгляд куда-то в сторону. Её голос дрожит. — Конечно не моё, — он поднимает руки, будто капитулируя, — ведь в моих фильмах ты играть не будешь. Она хочет ответить что-то, но вдруг дверь камеры со скрипом открываются — полицейский, тот самый жирный урод, который так злил режиссёра, завалился в камеру и уставился, мерзко прищурив один глаз. Вслед за ним вошел Джино Габардини — девица тут же бросилась к нему и обмякла в его руках, как в дешевых драматических фильмах. Под стать ей. — Тарино, на выход, — гаркнул полицейский. Дэвид быстро покинул камеру, оставив эту ночь позади — краем уха он слышал, как блондинка что-то лепетала, и голос её дрожал, а Джино отвечал ей низко, со своими раздражающими итальянскими словечками. Но это больше его не касалось. Уже на улице он вдохнул свежесть утра — прохладный голливудский воздух забирается под его рубашку, и кожа покрывается мурашками. Дрожащими руками Тарино достаёт из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет — выверенным движением он зажимает одну уголком губ и поджигает, затягиваясь. — Доброе утро, блядь.

***

Время течёт незаметно. Дэвид Тарино полностью погружается в работу: целыми днями он носится по съёмочной площадке и просто кипит, репетируя с актерами сложные сцены, помогая расставлять декорации и выставлять свет. В перерывах он пьёт кофе — много кофе — и яростно кричит, и чёрт знает, сколько ещё бы продолжалась его рабочая рутина, если бы не Альберт. В один из дней директор студии пришёл на площадку и поймал Тарино за рукав — он внимательно вглядывался в обеспокоенное лицо режиссёра и улыбался ласково, по-отечески. Сперва Альберт спрашивал о фильме: о расходах, о сроках и о том, как продвигаются дела. Сейчас Тарино понимает: старик усыплял его бдительность, и делал это весьма искусно. — Дэвид, — вдруг воскликнул он, — я нашёл для тебя потрясающую девчушку. Ты обязан на неё посмотреть. — Нет, нет, нет! — мужчина сделал страшные глаза и замахал руками. — Мне больше никто не нужен, Альберт! Но директор смотрит на него так, что Тарино отказать не в силах. Внутри себя он чертыхается, проклиная этого вездесущего пронырливого старика и его добрые, такие ясные глаза. Альберт уходит, абсолютно удовлетворённый собой, а Дэвид скрывается в своём кабинете с очередным стаканчиком сладкого рафа, уязвлённый собственной беспомощностью. Режиссёр опускается в мягкое кресло своего кабинета и делает глоток — он задумчиво глядит в окно и думает о том, сколько ещё продлятся съёмки. Наверное, месяц, в лучшем случае, если никто из актёров не вытворит ничего, что могло бы вывести Тарино из себя. Тогда уже совсем скоро они с Вудом займутся тем фильмом о бандитах, который планировали давно. Мужчина думает о перестрелках — о том, какое оружие будет у главных персонажей, во что они будут одеты. Кого убьют первым? Он записывает несколько строчек на чистой стороне какого листа — вместе с работой к нему приходит едва заметное облегчение. Но дверь распахивается. — Дэвид! Альберт появляется, будто ураган — он мигом оказывается в кресле напротив Тарино и указывает рукой куда-то вперед. Режиссёр поднимает глаза и замирает. Что-то в нём надламывается. Блондинка в гранатовом бархатном платье — та самая — стоит у его стола и кокетливо поправляет волосы. Дэвид медленно поднимается со своего места и смотрит на неё пронзительно, резко — её голые бледные плечи, узкая талия и бёдра, обтянутые мягкой тканью — она поднимает на него свои ясные голубые глаза, и дыхание режиссёра перехватывает. Мозг услужливо подсовывает воспоминание о том, как в тот вечер он пригласил её на танец — как пахли ее волосы, и каким тёплым было её тело под его руками. Но Дэвид также помнит всё, что говорил. И помнит туфлю, брошенную в него. — Нет, — решительно говорит он. Девица вздрагивает и облизывает губы. Она смотрит на мужчину, не отрываясь — он знает все эти приёмчики. — Дэвид! — Альберт всплеснул руками. — Ты даже не посмотрел. Режиссёр тяжело вздыхает. — Я и так всё вижу. Типаж не мой. Тарино знает: спорить с директором невозможно, но главное — бесполезно. Этот въедливый старик, вбивший себе в голову идею — Дэвид знает, что он добьётся её реализации, и это выводит его из себя. Выбивает из рабочего графика. Тарино смотрит на блондинку, так и не проронившую ни слова. Он надеется, что ей стыдно. Надеется, что она получила по заслугам. Его взгляд вновь скользит по обнажённым хрупким плечам. — Я настаиваю! — восклицает Альберт. — Она тебе понравится, я обещаю. — Хорошо. — Дэвид ядовито усмехается. Расправив плечи, он направляет в девицу три пальца, сложённых пистолетом. — Бах! — он дергает рукой. — Я в тебя выстрелил. В следующую секунду напряжённый воздух его кабинета сотрясает крик — истерический, почти животный, вымученный — блондинка верещит и падает на колени, хватаясь за грудь. Внутри Дэвида вдруг что-то содрогается — он наблюдает за ней сверху вниз, и сейчас она кажется ему ещё меньше и слабее. Она яростно шипит, и режиссёр едва сдерживает себя, чтобы не сорваться с места. Но Дэвид Тарино помнит, что он говорил. — Нет, — чеканит он. Альберт поднимается со своего места, совершенно пораженный. Он протягивает девице руку и помогает ей встать, а потом поворачивается к Тарино — блондинка отряхивает свои колени и смотрит на режиссера с нескрываемым интересом — он хочет смотреть на неё жадно, не отрываясь, но вместо этого закусывает щёки изнутри и улыбается директору. — Альберт, — язвительно скалится он, — мы достаточно увидели. Мне это не нужно. — Дэвид, дорогой, — улыбается старик, — я настаиваю на том, что в твоей картине найдётся хотя бы маленькое, может даже незначительное местечко для этой чудесной девушки. — Нет, Альберт, — повторяет Тарино, вздыхая. Он раздражённо потирает переносицу и вновь смотрит на блондинку с её блядскими плечами. Дэвид думает лишь о том, чтобы поскорее оказаться одному — допить свой кофе, разобраться с бумагами и оказаться в тишине. Господи, неужели он просит слишком много? Голос Альберта доносится до него, будто из-под воды — он не знает, о чём болтает этот приставучий директор, и знать не хочет. Он хочет остаться один. Дэвид Тарино, конечно, всегда следует собственным правилам. И он уж точно помнит, что он говорил. — Хорошо, — сдаётся он. — Я что-нибудь придумаю. Альберт рассыпается в благодарностях и активно жестикулирует, что-то объясняя — блондинка приближается к режиссёру, облокачивается на его стол и смотрит прямо в его затуманенные усталостью и злостью глаза. — Спасибо, — выдыхает она. Её бёдра, обтянутые мягкой тканью, и блядские голые плечи исчезают в дверном проёме, а он стоит, как дурак, совершенно ошеломлённый. Дэвид Тарино проклинает тот день, когда пригласил её на танец. Конечно, из этого никогда не выйдет ничего хорошего.