fine mess

oh, baby, I know you want to love me so much

Небо в минутах от черноты отливает фиолетовым — Яку выдыхает в него дым и устало прищуривается. Машины шелестят по асфальту приглушёнными отголосками до пустой детской площадки. Яку отталкивается от земли ногой, раскачивая качели, слушает скрип натянутой цепочки и гудёж загоревшегося над головой фонаря. Ветер леденеет, проскальзывает под воротник и сковывает мерзким мимолётным ознобом. Яку шмыгает разбитым носом — кровь уже остановилась и подсохла, но переносица продолжает ныть, будто обхватили стальным зажимом. Яку знал, что разговор будет не из лёгких. От подобной новости ожидаемо подпортится день — пап, такое дело, я забрал документы из универа — в смягчённом варианте событий получить в ответ осуждающий вздох и полный разочарования взгляд, но Яку достался замах по лицу и увлекательный монолог о том, какое он ничтожество. Яку дотрагивается до своего носа в каком-то нездоровом восторге. Давно хотелось самолично принять какое-то важное решение — разрушить свою жизнь, например. Телефон отдаёт секундной дрожью в кармане — зажжённый экран высвечивает трещины после неудачного приземления об пол и оставшиеся после носокрови пятна на рукаве. срочно приспичило спросить, как у тебя дела ( ͡° ͜ʖ ͡° ) Яку глушит усмешку затяжкой — Суга его молчаливое “не в порядке” чувствует за километры отсюда. всё ёбань, если вкратце в токио не хочешь приехать? всё настолько хреново? я могу только если в следующем месяце но слышь теперь я хочу приехать прям ну НЕМЕДЛЕННО раз у тебя там ёбань да чшшш, ёбань у меня перманентная, так что никакой срочности приезжай когда сможешь ты ж знаешь я тебе всегда рад окей настроение отпинать весь мир который смеет тебе вредить ты в курсе да, что всегда можешь мне поныть?? о дааа тогда жду отчёт по нытью иначе позвоню и буду прям доёбываться а потом приеду и мы с тобой подерёмся на ножах только ради этого тебя и жду чудище <3 ( ˘ ɜ˘) Яку роняет набок голову — усталость и неспешное покачивание-баюканье, вдохи жалят горло, цепочка качели холодит висок. Суга понимает там, где не всегда поймёт Куроо. И там, где Льву вообще лучше даже не рассказывать. Последний будто чувствует и материализуется из мимолётной мысли в сообщение — уже освободился с уроков, господи, всего два года разницы, а ощущение, что он при Яку заканчивает школу уже лет эдак семь. Я заскочу сегодня? ┬┴┬┴|･ω･) Яку отводит от экрана взгляд. Прикидывает, насколько хреново ему будет вечером и нужен ли ему кто-то рядом, чтобы это состояние переждать. Нужен, как оказывается. Аж самому с себя противно. приходи …..Всё хорошо?.... придёшь и сам увидишь Яку докуривает, вытягивает руку и тушит сигарету о перекладину качели, впечатывает в холодный металл и мазюкает, хулигански чиркая обожжёнными отметинами. Всё хорошо — только дышится с помехами, будто в рёбрах смешно застряла арматура. — Гусь носит с собой листочек с заданиями для шалостей. Яку лениво прокручивается на стуле и приподнимает бровь. Лев невозмутимо таращится на него с дивана — ну да, я увидел, что тебе не очень, и решил рассказать про компьютерную игру с гусем в главной роли, что-то имеешь против моих социальных навыков? Яку снова отворачивается — закинутые на стол ноги и отстранённый взгляд по потёртым обоям. Стены пустые — чужие и в сквозняках даже с закрытыми окнами. В такие квартирки заходят и не включают свет, скрипят половицами и смотрят в немом ступоре на повисший в петле силуэт. Мальчик мой, твой семпай проебался по всем фронтам — будешь чай? — Ну и как, всю деревню в итоге перешугал? — интересуется Яку, равнодушно поглядывая на высвеченную лампой пыль. — Я тупил на некоторых заданиях — например, долго не мог толкнуть в лужу сопляка. — Проще простого, как по мне. — Ну уж мне ли не знать. — Ты тогда получил по заслугам. — Я даже не помню, за что. — Ты просто выёбывался, Лев. — Я уверен, что всего лишь выразил своё мнение. — Только вот спрашивали ли его у тебя? — Короче я всё это к тому, что этот гусь иногда напоминает мне тебя. Яку в ответ лишь пожимает плечом — и не возмутишься даже, описанный гусь кажется деловым и классным. — Я не ношу листочек с заданиями — я делаю гадости спонтанно. Лев скептично кривится — и ведь успел же когда-то научиться, и как только Яку проглядел. — Ты не такой гадкий, каким пытаешься показаться, — возражает он. Яку хмыкает и прячет руки в карманах толстовки — почему-то кажется, что в доме холоднее, чем снаружи, где улицы залило чернилами и ртуть полетела к нулю. А вообще Лев прав — лучше говорить о гусях, о шлёпающих лапках, об украденных шляпах и колокольчиках, о корабликах вниз по речке и об утопленных в фонтане носках, чем притормозить и наконец-то уже узреть и признать, насколько всё полетело к чертям. Вот скажи, на кой я сдался тебе такой херовый? Яку откидывает голову на спинку стула, прикрывает глаза и вслепую протягивает руку. — Подойди ко мне. Льва дважды звать не нужно — оказывается рядом тут же, нависает над Яку тяжёлой задумчивой тенью. Чёлка отросла, уже не зачёсывается набок и свешивается задорной растрёпанностью. Красиво зачем-то. — Я хочу ударить его за то, что он посмел ударить тебя, — у Хайбы радужка будто холодеет — битое стекло, отблеск матовый. — У-у-у, — Яку не сдерживает восторженной ухмылки. Злой Лев, готовый за него драться — смотреть бы вечно. — Забей. Отцы у всех разные. Мой, скажем… Не тратит время на разговоры, в общем. — Ты хоть не считаешь, что он правильно поступил? Яку теряется и удивлённо круглит глаза. Считает, если честно. Отец у него мудак, конечно же, но только сам он далеко от него не ушёл. И разбитый нос он так-то заслуживает — если и не за брошенный универ, то за что-нибудь другое уж точно. — Ты высыпаешься хоть, чудо? — Яку быстро перескакивает с себя — пошёл я нахер, тратить ещё на меня время — и оглаживает прохладную щёку. — А то чё-то как будто синяки у тебя под глазами. Лев не отвечает. Смотрит как-то мрачно, обдумывает что-то, злится. Наклоняется ближе и целует. Яку до последнего не закрывает глаза — сокращённое расстояние, минус сантиметры и заслонённый потолок — а потом расплывается, темнота пятнами и с просветами от настольной лампы, рука сама тянется и выгибается в запястье, пальцы зарываются в волосы и покалывают на кончиках, отброшенная душная реальность и следом отбросить себя самого — просто целуй и делай хоть немного легче. Неприкаянного, поломанного и непригодного — примешь меня такого, или мне скинуться откуда-нибудь за ненадобностью? — И не думай ещё, что ты херню натворил и какой-то там на себе крест поставил, — говорит вдруг Лев, слегка отстранившись и выдёргивая обратно в реальность — пыльную, выстуженную, прошитую светом тусклой лампы. — Ты всего лишь свернул с пути, который перестал считать для себя нужным, и это… Ну, нормально? Люди ищут себя порой всю жизнь, так что плохого в том, чтобы по пути немножко потеряться? Яку не знает, слезиться ли ему с Хайбы — такого трогательного и искреннего в попытке поддержать — или же с себя — такого жалкого и потерянного. — Мне не по себе, когда ты пытаешься говорить умные вещи, — фыркает он и притягивает снова к себе — любая болтовня сейчас выбесит, на слова поддержки хватит сил только закатить глаза. Я так устал за эту осень — не календарную, а ту, что въелась под кожу. Яку позволяет себе шёпотом выматериться, когда проблемный покупатель наконец-то покидает магазин. Создать конфликтную ситуацию в книжном сложно, но некоторые люди прям стараются, хотя на Яку нарываться бессмысленно — он умеет заткнуть рот и при этом оставаться вежливым, улыбается даже обаятельно и сцепляет руки в замок, чтобы не сжались неосознанно в кулаки. Но вообще работать в книжном интересно. Вот сейчас, например, Яку должен пробить для Куроо том яойной манги. У Яку на кассе целое представление — угрюмое пыхтение, неловкое ковыряние корешка и смущённо опущенный взгляд. — Не думай обо мне плохого, — бубнит Тетсуро, уткнувшись в кошелёк. — Мы знакомы сто лет, я не думаю о тебе плохое — плохое я о тебе знаю. Куроо продолжает что-то бурчать, то ли оправдывается, то ли возмущается, пока Яку молча укладывает его покупку в пакетик. Яку закалённый, его не удивишь — ни выкрутасами на рабочем месте, ни причудами бывшего сокомандника и одноклассника. Куроо уходит из магазина гордо — не оборачиваясь и звякнув на выходе колокольчиком. Яку чувствует, что ему срочно надо на перекур. Перекур откладывается из-за срочного вызова на склад — там бы и остаться, на самом деле, и желательно под завалом. Яку бесится с муторных заполнений журналов, отзванивается в издательство, потому что важные звонки плавно и бессовестно свалили на него, шипит из-за переставшей писать в нужный момент ручки и между делом посылает кого-то в задницу. Позже Яку возвращается на кассу и хочет послать следом и себя, потому что в магазин заявляется Лев — в очередной раз накатывает сожаление, что вообще кому-то рассказал о своём месте работы, и теперь приходится терпеть бесцельно шастающие знакомые рожи. — Вы задолбали, я уволюсь. — Можно тебя выкрасть? Яку замирает, недоумённо скривившись. — Я должен пресекать кражи, поэтому сейчас позову полицию. — Ну на пару минут хотя бы. — Сначала купи у меня яойную мангу. Теперь очередь Льва подвисать. Но ненадолго — растерянность быстро сменяется хитрым прищуром. — Что-то порекомендуете мне? — Несомненно, — Яку отвечает искусственной отточенной улыбкой. — Одну минуточку. Он уходит в нужный раздел, сканирует взглядом полки, находит мангу, с которой в сложных чувствах краснел весь мужской состав сотрудников, и с невозмутимым видом возвращается на кассу. Лев смотрит на принесённую мангу недоверчиво, по обложке пытаясь примерно обрисовать сюжет — верёвки и цепи, шальные взгляды и ухмылки, изображённые ребята явно увлекательно проводят время. — Точно хорошая? — Как от сердца отрываю. — Что ж, возьму её, раз так советуете. — Паспорт, пожалуйста. Лев вопросительно застывает, вцепившись в ремешок сумки. — Данное произведение содержит взрослый материал, я должен убедиться, что вы совершеннолетний, — ровным тоном поясняет Яку, в конце позволяя себе лёгкий взмах уголка губ. Лев смотрит пристально и сложно сопит, неуверенным движением расстёгивая сумку. — Яку, господи, да не мучай ты парня, — вмешивается второй продавец, не в силах больше наблюдать за чужими страданиями. Яку раздражённо цокает — ну дайте вы повыёбываться, ей-богу. — Что-то ты не спрашивал у меня паспорт вчера, когда спаивал меня у себя дома, — напоминает вдруг Лев, быстро очухавшись от ступора. Яку с шипением выходит из-за кассы, хватает Льва под руку и уводит в подсобку. Лев вертит башкой по сторонам, разглядывая хлам на многочисленных полках и спотыкаясь о незадвинутые коробки. — На выход, слонёныш, — командует Яку, накидывая по пути куртку. Они выходят через чёрный ход, на крыльцо с урной, куда подъезжают грузовые машины, здесь из обзора серая бетонная стена, серый облезлый дом с пожарной лестницей и граффити на уровне каждого пролёта, серое небо плотной обёрткой на обмытый дождями город. Яку покашливает и прячет руки в карманы — похолодало за последние дни резко, противно мёрзнет постриженный затылок и розовеют кончики ушей. — А я тебе кофе принёс. Яку непонимающе оглядывает пустые руки Хайбы. А потом смотрит, как он с задорным нетерпением раскрывает сумку, демонстрируя два втиснутых между книжек и тетрадей стаканчика. — Почему в сумке, Лев, что за дикость, — Яку вздыхает и достаёт свой стакан — чёрный в жёлтый горошек, купленный в его любимом кофейном домике, который они заценили на пару со Львом в одну из их прогулок. Яку снимает со стакана крышку и отпивает пару глотков. Вспоминает, как в тот день Льва смешно облило фонтаном. Лев фыркал и ныл, щупая забрызганную футболку, а Яку смеялся до слёз. Наверное, у него тогда было что-то вроде истерики. — Окей, этот кофе сейчас неиронично спас мне жизнь. — Рад слышать, — Лев шуршит в кармане ещё чем-то. — Вот тебе печенюшка бонусом. — Кошмар, ты чудо моей жизни. Лев умилительно лыбится и тоже пьёт кофе — у него там сироп какой-то ягодный, жуткое сладкое говно, Яку разок попробовал и плевался. — Как вообще работа, всё хорошо? — Терпимо, — у Яку это любимый ответ. Терпимо по жизни. А ещё Куроо приходил купить яойную мангу — шестой том, что означает, что он прям следит за серией. — У тебя в школе как дела? — Всё отлично. — А ну покажи дневник. — Да нормальные у меня оценки, — отмахивается Лев, но сумку на всякий случай перевешивает на другое плечо. — Я просто думаю, как бы, ну… В общем, нужно ли мне поступать вообще? Или нахер это высшее, пойду лучше работать сразу? Вам же в книжный наверняка нужны высокие люди, чтобы могли дотянуться до самых верхних полок? Яку молча пьёт кофе, пока готовит мысль. И да, про стремянки в книжном он промолчит. — Лев, ты ебанулся? У тебя хоть реально мечта есть, какое-то направление, куда сунуться и не жалеть, и ты похерить хочешь всё? — Ты просто не хочешь, чтобы я работал вместе с тобой. — Да ты задрал, иди учись. — Ты говорил, что диплом биолога я затолкаю потом себе в задницу, настолько он будет “востребован”. — Не слушай меня, я просто завидую, что у тебя вся жизнь впереди. — А у тебя нет? — Уже нет. — Да вот ты опять. — Мне всё остопиздело, я ни о чём не мечтаю и ничего не жду — как ещё это назвать, если не закат жизни? — Моему деду восемьдесят лет, и даже у него нет подобных настроений. — Ну ты сравнил, — Яку срывается на хрипотцу и запивает её горячим. — У твоего деда даже если и возникнет ощущение конца, то ему хоть есть на что оглянуться, чтобы он с уверенностью мог сказать, что жизнь была прожита не зря. Кстати биолог из Льва представляется прям как с картинки — бинокль на шее и сачок, огромный рюкзак и бесконечный запас еды, чтобы подкармливать лесное зверьё, ящерка в нагрудном кармане и обезьянка на плече. Яку хочет, чтобы такое вот каждый вечер приходило к нему домой. — Так говоришь, будто сам ничего не стоишь и живёшь зря. — А на что мне оборачиваться, Лев? На волейбольчик в школьные года? — А почему нет? Ты был шикарный! — Вот тут в точку, ключевое слово “был”. — Да не это я имел в виду! — Да серьёзно, ну мало ли, что там прикольного я вытворял в школе, мне что теперь, всю жизнь гордиться и людям этим тыкать, чтобы оценили, какой я крутой? С таким же успехом я могу хвастаться победой на конкурсе рисунков в четвёртом классе. — Ух ты, а что за конкурс? — Космос рисовали, мой рисунок напечатали в местной газете, между прочим! — Ты такой круто-о-ой. — Да охуенный я, — признаёт всё-таки Яку, вертит в руках стаканчик и кривовато усмехается. — Но я заебался. Очень. Лев смотрит на него с щемящей смесью — с тоской и отчаянной привязанностью. А потом обнимает — порывисто и притом осторожно, чтобы не пролил кофе и чтобы из вредности не вырвался. Яку так-то и не планировал. Серая стена, дом пластом перед глазами и небо в тон, монохром в пейзаже и в образе жизни — но посреди этого как-то удаётся согреться. Хоть Яку и не считает, что заслуживает. — Это всего лишь период такой, — успокаивает его Лев, трогательно укачивая. — Всё разгрузится, полегчает и пройдёт. — Когда разгружается одна хуета, то следом тут же вылезает другая, — мрачно вздыхает прижатый к груди Яку и отпивает из стаканчика. — Это вечный круг хуеты, на который мы все обречены до конца своих дней. — Скажи, как мне избавить тебя от хуеты? — Очевидно же — пристрели меня. — Обойдёшься. — Вот так и надейся на людей. Лев размыкает объятия и отстраняется — и хорошо, а то ещё бы чуть-чуть, и Яку послал бы всё к чертям и остался в них на весь день. — Ты мне ещё цветы как-нибудь принеси, — поддевает Яку беззлобно. — А вот и принесу, без проблем вообще, — Лев поглядывает на телефон, проверяя время. Деловой такой, боже ты мой. — Блин, мне на курсы пора, так лень. — Учись давай, мелкий, а то будешь как я. Яку догрызает печенье, сминает в кулаке обёртку и вздрагивает, когда Лев резко притягивает его к себе и чмокает в щёку. — Я помчал, хорошего дня тебе, пока! — кричит он и убегает так жизнерадостно и в духе ромкомов — весёлый влюблённый дуралей машет на прощание второму, но угрюмому и смущённому. Яку смотрит ему вслед и улыбается неизбежно. Допивает кофе и выбрасывает стакан в урну, откашливается в кулак и задирает голову — небо слабо проясняется, но от одной этой попытки уже меньше воется. Осень в этом году рекордно паршивая, но даже такую есть надежда пережить. Город отвратительно громкий. Город мчится и не унимается, обгоняет и сбивает с ног. Город сигналит чужим и роняет шлагбаумы прямо перед обветренным лицом. Город по ощущениям залил голову бетоном и застрял клокочущим хрипом в горле. Состояние откровенно хреновое — незримые спицы в висках, отстукивают и протыкают, город звенит и расходится мутью, поезд как назло едет как будто дольше привычного, будто затерялся в этих ублюдских переплетённых ветках и никак не отыщет нужную станцию. На платформу Яку выходит на ватных ногах, глухо кашляет и достаёт сигареты, курит на ходу, чтобы дымом расщепило или добило окончательно, ёжится от ветра и кое-как добирается до дома. С трудом открывает дверь — долбанный ключ вечно заедает на последнем повороте — матерится и неуклюже вылавливает из кармана телефон — неугомонный Лев спешит сообщить, что припрётся в гости вечером. Прости, Лев. Прости и нахуй. мне херово, давай без визитов сегодня Яку уже решает игнорировать все следующие сообщения, вваливается в квартиру и прикрывает дверь, опирается на стену и в раздражённом шоке смотрит на мигающий экран — Льву хватает наглости начать ему звонить. Неслыханная приставучесть — а ведь она ещё намешана с переживаниями и агрессивным желанием заботиться. — Алло… — Тогда я тем более приду, раз тебе херово! — тут же верещат в динамик. — Ты что-то скрывать от меня собрался? Всё ещё считаешь меня слишком тупым для своих проблем? Яку упирается лбом в стену, тяжело дышит и срывается на нервные вымученные смешки. — Лев, скажи, ты меня любишь? В трубке на несколько секунд поражённо замолкают. — Я… Да?? — Ну вот тогда отъебись и дай мне спокойно подохнуть. Телефон вываливается из рук — замедленно и киношно, и сам Яку сползает по стене следом, проезжается виском по шершавым обоям и болезненно кривится, пока Лев на том конце надрывается в попытках докричаться. Вот бы всегда получалось так ловко уходить от разговоров — Яку улыбается скользнувшей судорогой и закрывает глаза, пока голову с обратной стороны раскалывает до трещин. Яку приходит в себя уже в кровати, вжимается щекой в подушку под накинутым покрывалом, моргает замедленно и раздражённо на тянущийся с коридора свет. Льва поблизости не наблюдается, зато на кухне что-то грохочет. Шипит и стучит ящиками. И снова грохочет. — Блять! — Всё хорошо, только не кричи и не волнуйся! — Лев вбегает в комнату, растрёпанный и перепуганный. Но Яку уже прокричал и разволновался, что теперь закашливается — выворачивает будто от самых рёбер, сгибает пополам и пульсирует в затылке на попытках отдышаться. Лев пытается помочь — корчит страшно взволнованное лицо, поддерживает под спину и подхватывает под руки. Яку хочет треснуть ему по лбу лбом, чтобы не мельтешил. — Какого ху… — Не дёргайся, я вставил тебе градусник. Яку замирает на вздохе и настороженно ёрзает. — К-куда? — Да господи, — Лев оглаживает его плечо, чтобы не двигал им. — Вообще я удивлён, что у тебя аптечка даже не пустая. — Это от хозяйки, она зачем-то следит, чтобы я тут не сдох. — Она заботится о тебе, это мило. — Не, ей просто не нужны проблемы из-за мёртвого студента в её квартире, — Яку осекается и хрипло смеётся. — Ах да, бывшего студента, прошу прощения. Кашель снова прошивает горло, и Лев успевает забрать у Яку градусник, пока его снова не скрутило вдвое. Смотрит на высветившиеся цифры и нервно сглатывает. — Мама мне обычно вызывала врача при такой температуре, так что сделаю то же самое. — Никаких врачей, я пойду выпью кофе и очухаюсь, — Яку откидывает покрывало и пытается подняться с кровати. — Да лежи ты уже, хватит скакать, — Лев с усталым видом укладывает его обратно. — Привяжи меня. Лев задерживает хватку на его плечах, задумывается как-то не к месту и загадочно молчит. — Ой слышь, иди ты нахер сейчас с этим своим озорным огоньком в глазах. Лев со смешком отстраняется — улыбку эту дурацкую убери, боже. — Сейчас нахер, а потом? — Хайба, блять. — Всё-всё. Лев только притворяется весёлым — у самого пальцы трясутся и не с первого раза попадают по цифрам. Проблематично иметь дело с уебаном без инстинкта самосохранения, не так ли? — Напомни, ты живёшь… Где? — В пизде, — Яку почему-то доволен собой. Лев закатывает с него глаза и выходит звонить в коридор. Яку переворачивается на спину — скрипом отзывается кровать и что-то в голове, от собственных хрипов хочется забиться под обои, потолок мрачный и какой-то особенный давящий с этими слабыми отсветами и нависающими тенями по углам. Просто мысль вскользь — очень было бы тоскливо под таким умирать. Лев возвращается через пару минут — непривычно серьёзный и сосредоточенный — и встаёт в дверном проёме. — Я вызвал тебе скорую. — Опездол ты. — А ты идиот, который вечно на себя забивает. — Да потому что пошёл я нахуй вообще, — попытка огрызнуться себе же выходит боком, вызывая очередной приступ кашля, и Яку мысленно желает себе уже благополучно задохнуться и облегчить всем жизнь. Лев садится рядом на кровать, разворачивает Яку лицом к себе и надевает ему на лицо медицинскую маску. — Чш-ш-ш, никуда ты не пойдёшь, — Лев поправляет ему за ухом резинки от повязки и осторожно опускает на подушку. — Вот так, ложись. Маска действует каким-то волшебным образом, и Яку почему-то умолкает и слушается, заново укрытый и сонно жмурящийся, пока Лев на каком-то трогательном порыве наглаживает его по голове. — Всё, сидим и ждём врача. Яку не выдерживает и кряхтит в усмешке. — Ты меня за руку ещё подержи, клоун. Лев в ответ лишь пожимает плечом — и молча берёт больного за руку. Какой же они цирк — сцена прощания, картина маслом, столпившиеся у полотна ценители восхищённо ахают и утирают платками проступившие слёзы. Нэкому бы всю ещё сюда собрать, чтобы стояли рядком у кровати и горестно всхлипывали. Лев в ожидании поглядывает на незримый циферблат над дверным проёмом — раньше там висели часы, но они тикали ублюдски по ночам, и Яку однажды снял их со стены, и накатило тогда что-то вперемешку с бессилием и злостью, и он пинком разбил их об плинтус. Яку смотрит на Льва искоса и будто после долгой разлуки — от былой несуразности не осталось следа, чёлка эта на новый манер и озорная, взгляд какой-то иной, когда придурь временно на заднем плане, потому что вот именно сейчас нужно быть серьёзным и надёжным. Господи, и когда ж ты только так повзрослел? — Хорошо же, что я у тебя есть? — спрашивает Лев будто с надеждой и улыбается тоже осторожно. Яку смотрит на него как на нечто причудившееся в лихорадочном бреду — свихнуться можно, а ты же и вправду у меня такой есть. Вспоминается первый курс — октябрь на разгоне, слякоть преждевременная и ветра бесконечные подкожные, простуда как неминуемое, сопли потоком и на повторе желание сдохнуть уже и не дожидаться зимы. Лев тогда на один из перерывов примчался со школы и подогнал пачку бумажных платков. И вроде мелочь, незапланированная и нежданная доброта посреди тянущегося промозглого дня, а Яку как сейчас помнит, как сморкался благодарно и смотрел всё в сторону, потому что осознавалось с трудом и хотелось смеяться, и от чужого порыва заботы как-то нелепо расхотелось подыхать. — Хорошо, — соглашается Яку, потому что температура и какое-то дурное окутавшее спокойствие отбивает желание язвить. — Настолько, что мне иногда и не верится. Фантомные часы отсчитывают секунды призрачным эхом по пустым стенам — в тишине неосвещённой комнаты в реальности удерживает лишь сжавшая руку рука. Яку просыпается в очередной — раз, день, неопределённый обрывок суток — разлепляет отвыкшие от электрического света глаза и шевелит неуклюже затёкшим плечом. Комната — закованный в четыре стены полумрак, плотно сцепленные пластины жалюзи — только не дёргай их, Лев, эта хуета уже один раз погнулась и грохнулась — вымерший дом со стёртыми по всем этажам звуками, берлога или гробница, иллюзия застывшего времени и выпавший бонус в виде сезонной спячки. Яку последние дни проживает в амёбном режиме — бронхит и побочка от таблеток в виде сонливости срабатывают как транквилизаторы, внеплановый больничный оказывается спасительным побегом, полу-впасть в кому полу-пропасть без вести и не глядя отшвырнуть отключенный телефон. Какого чёрта здесь делает Лев — загадка. Не боится ни заразиться, ни пинков от спящего, будто вовсе отверг концепт ухода к себе домой — просто зачем-то остаётся. Куроо как-то спросил — ты просто не возражаешь, что он к тебе приходит, или ты ждёшь его? И Яку тогда посмотрел как на идиота, отфыркнулся как можно насмешливее и ногой откатил от дивана пустую бутылку — заебал меня грузить, пошли лучше в магазин за ещё одной. Лев спит в одной с ним кровати — смятые валянием волосы, к которым рука невольно тянется пригладить, и бессознательные объятия, из которых едва получилось выбраться. Можно было побрыкаться, спихнуть на пол или придавить подушкой, но как будто прилетел знак свыше — хоть на время прекрати выделываться и самого себя изъедать и просто хоть раз позволь себе побыть под чьей-то защитой. Под защитой хорошо, но чертовски хочется курить. Яку поднимается с кровати — секундный мерзкий скрип, на который спящий Лев даже не дёргается, — пытается прикинуть, сколько времени — телефон отключен и затерян где-то в складках покрывала, по ту сторону жалюзи слякотное и промёрзшее, не хочется даже выглядывать. В последней пачке печально пусто. Яку давит порыв жалобно заныть и с коридора поглядывает на спящего в комнате Льва — никаких признаков пробуждения — одевается наспех и как можно бесшумно, накидывает капюшон и покидает квартиру. Время застыло не только в его стенах — из реальности выпал и город снаружи, настораживающе безлюдный и притихший, ни голосов, ни машин, беззвучие жуткое, никаких отголосков даже на отдалении. Небо ещё не вечернее, но чернеет как-то аномально, нависает и вот-вот проломится, гроза на подходе, успеть бы вернуться домой. Первые два ближайших магазина оказываются закрыты — Яку смотрит на опущенные роллеты и чувствует себя преданным, плюётся и поворачивает к перекрёстку, оставляя последнюю надежду на продуктовый отдел торгового центра. Опустевший город — это неплохо, завораживающе даже. Но как-то уж слишком внепланово и подозрительно. — Яку! Знакомый голос прорезает вымершую тишину, эхо дробится и отскакивает по выстроенным в ряд домам с закрытыми окнами. Яку оборачивается — догнавший его Лев подлетает со спины и тормозит, вцепившись в плечо. — Чё ты выперся за мной? — ворчит Яку, высвобождаясь. — А ты чего убежал? — Сигареты кончились. — И ты вот настолько от них зависим? Ты же спортсмен! — Бывший! — раздражённо напоминает Яку и оглядывается по сторонам. — Чё за хрень кругом? Я проспал апокалипсис? — Я на это надеялся! — с досадой выпаливает Лев. — Ураган надвигается, у нас штормовое предупреждение, в которое ты умудрился сбежать! Яку даже переспросить не успевает, как взявшийся из ниоткуда порыв сдёргивает с него капюшон и бьёт по лицу ледяным потоком, заставляя рывком отвернуться. Город вспарывается и расходится гулом, обманчивое затишье прорывает рёв налетевшего ветра, всё это время будто ждавшего и наблюдавшего из-за угла. Лев хватает Яку за руку, дёргает за собой и срывается на бег. Яку в последний раз бегал будто вечность назад и не бегал бы ещё столько же, ноги после лежачего режима последних дней едва слушаются, долбанный бронхит отзывается одышкой и резью от рёбер до горящего горла. Ураган разгоняется с бешеной скоростью, гнёт хлещущие ветвями деревья, роняет покосившиеся фонарные столбы и срывает кровлю с крыш, нагоняет и окружает, сбивает с ног и отрезает путь к дому. — Прикинь, если мы сейчас погибнем? — Яку на бегу сдерживает рвущийся шальной смех. — Только не говори мне, что в этом был твой план! Яку краем глаза замечает летящий в их сторону обломок баннера, жмурится и отшатывается, а через секунду уже падает на землю — Лев прикрывает его собой и успевает подставить под затылок ладонь, спасая от столкновения с асфальтом. Яку открывает глаза — край развороченного неба и контур возвышающегося плеча. Лев над ним шевелится и приподнимает разбитую голову — растрёпанный пепел волос, прищур болезненный, зелень глаз отблёскивающая и родная. Кровь со всем этим сочетается так дико. Яку немеет — телом и голосом, чувствует только ладонь затылком и прошивший позвоночник озноб. — Эй, ты в порядке? — Лев, придурка кусок, умудряется ещё улыбаться. — Чего ты? Всё нормально, не бойся. Ты же никогда ничего не боишься. Яку смотрит неотрывно на ползущую по лицу кровавую струю, тянет отнявшуюся руку и мажет в крови пальцы — всё ещё шок, красное на бледном подрагивающем и неспособность произнести хоть слово или моргнуть. Лев вырубается прямо на нём, наваливается тяжестью и так и не выпускает из рук. Яку гладит его упавшую голову, трогает как в полусне окровавленные волосы и не может оторвать застывший взгляд от раскрученного в воронку неба. Где-то на расстоянии нарастает и приближается сирена — Яку сомневается, дышит ли он сейчас. В больничном крыле шумно и людно — суета и звонящие телефоны, сводки новостей с телевизора чуть дальше по коридору, белые халаты смазанными пятнами, запах лекарств сильный настолько, что почти осязаемый. Яку время от времени прикрывает устало глаза, прячась от царапающего света ядовито-белых ламп, отходит и привыкает, что вдохи наконец-то без перебоев и грудную клетку не разносит ударами на износ. — Блин, у меня такое эпичное ранение, правда? — радуется рядом Лев, ощупывая свою перебинтованную башку. — Головой удариться во время урагана, это не с дерева упасть и не с табуретки, это ну… Классно? Я классный, да. Яку смотрит на него абсолютной вымотанностью. У него весь мир сейчас с белым шумом на фоне, замедленное восприятие и отложенное осознание, ураганные отголоски и обрывочно кровь-кровь-кровь перед глазами. — Не делай так больше никогда, — просит он охрипшим голосом. — Не быть классным? — Не спасай меня, рискуя собой. Какого хера вообще, ты ебанулся? Лев удивлённо моргает — чёлка торчком над бинтами, пластырь на щеке прячет ссадину, мультяшный супергерой с футболки выглядывает из расстёгнутой куртки. Ты ебанулся — спасать меня безрассудными выходками и вообще своим существованием? Ебанулся — прицепиться ко мне и никуда не деваться уже который год? У Льва опять улыбка вырисовывается — если бы Яку его не знал, то решил бы, что просто удар по голове вышел сильный. — Прости, — отвечает он наконец, — но я сделаю так снова, если понадобится. — Дурак, — Яку притягивает его за затылок к себе и целует в забинтованный лоб. Мимо проходят люди, взгляды сквозь и свои заботы у каждого, плевать всем совершенно, кто тут плечом к плечу и губами на разбитом. Яку склоняет голову Льву на плечо, чтобы тот устроил на ней свою. Хочется выключить свет, чтобы пустой коридор, где-то на фоне звонки и шаги приглушённо, остаться двумя тенями без присмотра, лишь склонённые друг к другу головы, соприкасающиеся руки и перекликающийся пульс. Отгремевшая стихия где-то далеко, неспособная добраться и навредить, и только ветер осторожный, полосы проводов по небу и высоко птицы дёрганными штрихами. И такая неотчётливая, вымывающаяся из памяти странная осень. — Мне жаль, что мы так и не купили тебе сигареты, — звучит над ухом виновато. Яку хочет рассмеяться. Вымученно так и надрывно, с сожалением горьким — мне жаль, что меня в том чёртовом урагане не убило какой-нибудь балкой. Обречённый замкнутый круг нескончаемой хуеты во всей красе — ты только глянь, как восхитительно я всегда прав. В больничных стенах безопасно, но слишком сильно встряхнуло, что тянет вцепиться и не отпускать — просто для спокойствия. Яку дёргает мизинцем, слегка отставляя в сторону, и Лев тут же оплетает своим — как трогательная клятва под козырьком детской горки, как немое обещание, для которого не требуются слова. Обступившие звуки и правда будто стихают, как и просилось — штормовое-стихийное сигналит вдалеке, но не смеет приближаться.