Кружево из шрамов

Дождь в Лондоне — это даже не погода, это состояние души. Он не просто шел, он накрывал город плотной серой кисеей, превращая улицы в череду размытых фонарей и мокрого асфальта. Капли барабанили по стеклам, стекали по кирпичным стенам и прятали звезды за тяжелым, непроглядным пологом туч. В гостиной небольшого, но уютного дома на окраине было тепло. В камине потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на корешки книг, плотно заполнявших стеллажи. Джин Грейнджер, женщина с каштановыми волосами, тронутыми ранней сединой, стояла у окна. Она невидящим взглядом смотрела на потоки воды, стекающие по стеклу, нервно теребя край кардигана. На душе скребли кошки. Тяжелое, вязкое предчувствие сдавило грудь, мешая дышать полной грудью. — Джин, ты опять? — раздался за спиной спокойный, рассудительный голос. Хью Грейнджер, подойдя к жене, мягко положил руки ей на плечи. — Ты простудишься стоя у окна. Идем, выпей чаю. — Не знаю, Хью… — женщина не обернулась, лишь плотнее запахнула кардиган. — На сердце так неспокойно. Будто что-то случится. — Что может случиться? — он легонько поцеловал её в макушку. — Наша девочка дома, спит в своей постельке. Видела бы ты, как она умудрилась заснуть прямо над учебником по стоматологии? Так и заснула, с открытой книгой на груди. Завтра в школу, представляешь? Опять будет хвастаться, что прочитала на три книги больше всех. Уголки губ Джин дрогнули в слабой улыбке. Мысль о дочери, о маленькой Гермионе с её вечно взлохмаченными волосами и неуемной жаждой знаний, на миг рассеяла тревогу. Она уже собиралась отойти от окна, как вдруг... Стук. Он разорвал монотонный шум дождя. Резкий, настойчивый. — В такое время? — удивился Хью, бросив взгляд на напольные часы, показывающие далеко за полночь. — Не открывай, — выдохнула Джин, и её пальцы вцепились в руку мужа. Ледяной ужас, не имеющий под собой логических причин, парализовал волю. — Хью, пожалуйста, не открывай. — Глупости, — мягко высвободился он, стараясь придать голосу уверенности. — Может, соседям помощь нужна. Или миссис Уилкинс опять ключи потеряла. Стук повторился, громче и злее. Хью направился к двери. Джин, не в силах пошевелиться, смотрела ему в спину. Лязгнул замок. Дверь распахнулась. На пороге стояли не соседи. Там стояли фигуры в темных балахонах, от которых, несмотря на холодный вечер, не шло ни капли дождя. А в следующую секунду гостиную озарила слепящая зеленая вспышка. — Авада Кедавра! Голос был чужим, шипящим, полным ледяного превосходства. Хью даже не вскрикнул. Он просто рухнул на пол, как подкошенный, с застывшим на лице удивлением. Джин открыла рот для крика, но новый зеленый луч ударил ей в грудь, прежде чем звук успел сорваться с губ. Она осела на пол, успев увидеть лишь безжизненные глаза мужа, на которые падал свет из камина. В коридоре второго этажа скрипнула дверь. Маленькая Гермиона, заспанная, в пижаме с совятами, вышла на шум. Она терла кулачками глаза, спросонья думая, что ей приснился кошмар. — Папа? Мам? — позвала она тоненьким голоском, перегнувшись через перила. То, что она увидела внизу, заставило её сердце остановиться, а мир вокруг — расколоться на миллион осколков. На полу, в лужах быстро тускнеющего зеленого света, лежали её родители. Неподвижно. Страшно неподвижно. — МАМА! — закричала она, но крик вышел сдавленным, больше похожим на писк. Черные фигуры внизу разом повернули головы. Один из них, самый высокий, взмахнул палкой — как позже Гермиона узнает, волшебной палочкой, — направляя её на девочку. Последнее, что она запомнила перед тем, как сознание утонуло в вязкой, тяжелой тьме, были их лица. Мама, лежащая на спине с широко открытыми, уже ничего не видящими глазами. Папа, уткнувшийся лицом в паркет. Лица, которые всего минуту назад были полны жизни и любви к ней, теперь были пусты и безжизненны. Страшные, чужие маски. Она не почувствовала, как чьи-то сильные руки схватили её, ломая хрупкое детское запястье. Не услышала треска аппарации, разорвавшего тишину дома. Она проваливалась в бездну, а на поверхности осталась только одна мысль, острая, как битое стекло, режущая душу на кровавые лоскуты: их больше нет. И она одна. Совсем одна в этом огромном, чужом и безжалостном мире.

***

Он приподнял её ногу, и Эйлин выгнулась дугой, впиваясь ногтями в его плечи. Толчок. Еще один. Глубже. Тело жило своей жизнью, пока разум тонул в чем-то темном и сладком. Она запрокинула голову, и тихий стон сорвался с губ, обжигая прохладный воздух подвала: — Том... Имя, которое она носила в себе как тайну. Как яд. Как молитву. Когда все закончилось, тяжелое дыхание повисло между ними, смешиваясь с запахом старого пергамента, сырости и их тел. Том Реддл, не глядя на неё, уже тянулся к брюкам, но она остановила его, коснувшись запястья. — У меня для тебя кое-что есть, — голос Эйлин был хриплым, прерывистым. — Да? — холодно произнес Том, приподнимаясь на локтях. В его глазах, темных и бездонных, не было и тени той страсти, что только что горела в её теле. Лишь скука и расчет. Эйлин встала. Она не спешила прикрываться. Напротив, позволила ему смотреть. Её тело — тощее, почти прозрачное в тусклом свете единственной свечи — было испещрено голубоватыми молниями вен, проступающих сквозь мертвенно-бледную кожу. Она не была красива в привычном смысле. Она была другой. Надломленной. Настоящей. Сделав шаг к старому сундуку, она достала тяжелый том в потертом переплете и протянула ему. — Возьми. Том взял книгу, пробежал пальцами по корешку, и в его глазах впервые за вечер мелькнул живой интерес — холодный, хищный. — Это же... — его голос дрогнул, но не от волнения, а от алчности. — «Секреты Наитемнейшего Искусства». Где ты... — Ты же просил, — перебила она, пожимая плечами, но в этом жесте не было небрежности, лишь желание ему угодить. — И вот еще что. Её тонкая ладонь разжалась, и на ней лежал тяжелый старинный ключ, покрытый патиной времени. — Этот ключ, — выдохнула она, — от всех закрытых секций библиотек по темной магии. В Хогвартсе. И не только. Повисла тишина. Том смотрел на ключ, потом на неё. Изучал. Взвешивал. Эйлин закусила губу, чувствуя, как под его взглядом внутри снова закипает тяжелое, тягучее желание. Сейчас он посмотрит на неё по-другому. Сейчас он увидит, чего она стоит ради него. — Благодарю, — отчеканил он. Два слова. Всего два слова. Сухие, как осенние листья. Том встал с продавленного матраса. Он одевался быстро, четко, словно стирая с себя следы их близости. Забрал книгу. Забрал ключ. Спрятал сокровища во внутренний карман мантии. — Том... — позвала она, когда он уже взялся за дверную ручку. Он обернулся. На миг ей показалось, что в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Но это была всего лишь игра света. — Я зайду, когда понадобится еще что-то, — сказал он и вышел. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Скрипнула лестница под его уверенными шагами. И снова стало тихо. Эйлин осталась стоять посреди комнаты. Обнаженная. Худые руки безвольно висели вдоль тела. Свеча догорала, коптя на почерневший потолок. Она медленно опустилась на колени, туда, где только что лежала с ним, и прижалась щекой к грубой ткани его забытой рубашки, все еще хранящей его запах. Слезы не текли. Было пусто. Только в висках пульсировала одна мысль, горькая и безнадежная: «Я отдала ему все. А он даже не поцеловал меня на прощание».

***

Шум. Крик мамы. Он ворвался в сон, разрывая тишину на части, такой настоящий, такой отчаянный, что сердце пропустило удар. Гермиона распахнула глаза. Темнота. Тишина. Только где-то далеко скрипнула половица. Она села на своей лежанке — дощатом настиле, который язык не поворачивался назвать кроватью, — и прижала ладонь к груди. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Тот же сон. Снова и снова. Мама... её лицо, застывшее в последнем крике. Папа, лежащий на полу. Она зажмурилась, считая про себя: раз, два, три... Когда открыла глаза, комната обрела привычные очертания. Каморка без окон, холодный каменный пол, единственная свеча на шатком столике догорает, оплывая воском. Гермиона встала. Подошла к маленькому осколку зеркала, прислоненному к стене. В мутном стекле отражалась девочка с бледным лицом и темными кругами под глазами. Рядом стоял глиняный кувшин с водой и таз. Она намочила руки, ополоснула лицо, стараясь смыть липкий ужас сна. Вода была ледяной, но это помогало прийти в себя. Сняв серую пижаму — единственную, грубую, но чистую, — она потянулась к платью, висевшему на гвозде. Простое, из некрашеного льна, для прислуги. Надела, завела руки за спину, чтобы завязать фартук. Волосы... вечно непослушные волосы. Собрав их в тугой пучок на затылке, она закрепила шпильками. Но одна прядь, как всегда, выбилась и упала на щеку. Она попыталась заткнуть её за ухо, но через секунду та снова торчала непокорным завитком. — Безнадежно, — шепнула она самой себе, и уголки губ дрогнули в слабой, усталой улыбке. Хотя бы это осталось неизменным. Гермиона выскользнула в коридор. Ноги сами понесли её к кухне — туда, где тепло, где пахнет едой и где её всегда ждут. На кухне было жарко от плиты. Женщина лет сорока, плотная, румяная, с руками по локоть в муке, ловко управлялась у очага. Агата. Она повернулась на скрип двери, и её лицо осветилось доброй улыбкой. — Доброе утро, Агата, — тихо поздоровалась Гермиона. — Доброе, дитя, — Агата кивнула на лавку у длинного деревянного стола. — Садись, завтракать пора. Сегодня у нас тыквенная каша, — она зачерпнула половником из котла, — и немного орехов. Вот, возьми. Гермиона села, глядя, как перед ней появляется миска с дымящейся кашей и горстка грецких орехов на промасленной бумаге. Рядом, у другой стены, суетились домовые эльфы — трое или четверо, в накрахмаленных салфетках поверх наволочек. Они ловко грузили на подносы серебряные блюда: засахаренные фрукты, воздушные пирожные, аппетитные пудинги. Всё это предназначалось наверх, к хозяевам. — Хозяева так щедры, что делятся с нами орехами, — с легкой горечью заметила Гермиона, глядя на изобилие, уплывающее на подносах. Агата фыркнула, вытирая руки о фартук. — Да нет, это просто остатки роскоши. То, что не доели вчера, или подгорело чуть-чуть. Для них — мусор, для нас — праздник. Ты ешь, не думай. Силы тебе нужны. Гермиона кивнула и взяла ложку. Каша была на удивление вкусной — сладковатая, с запахом тыквы и корицы. Она ела медленно, чувствуя, как тепло разливается внутри. Орехи хрустели на зубах. На кухне царил привычный утренний ритм: шипение масла на сковороде, стук ножей, бормотание эльфов, которые переругивались из-за очередного соусника. Агата напевала что-то себе под нос. Гермиона смотрела на суету и чувствовала странное спокойствие. Здесь, внизу, среди запахов еды и пара, кошмары отступали. Здесь было почти как дома... Почти. Только сердце всё ещё ныло, и память о мёртвых лицах родителей жгла изнутри. — Агата, — тихо спросила она, не поднимая глаз от миски. — А вы верите, что однажды всё изменится? Что мы... ну, что мы выберемся отсюда? Агата перестала мешать в котле, повернулась и внимательно посмотрела на девочку. — Верю, милая. Но для этого нужно жить. Жить и не сдаваться. А пока — доедай кашу, а то остынет. И не забудь, сегодня стирка в западном крыле. Простыни там — как паутина, но грязи на них... тьфу. Гермиона слабо улыбнулась и опустила ложку в кашу. Наверху, в роскошных спальнях, хозяева потягивались в шелках. А здесь, внизу, начиналось утро той, кого они не замечали. Обычное утро прислуги. Но даже в этой жизни, состоящей из остывшей каши и чужих объедков, нашлось место теплу.