Кружево из шрамов

Ей не дали даже заплакать. В ту ночь, когда зелёный свет погасил жизнь её родителей, мир для Гермионы превратился в череду бессвязных осколков: чужие грубые руки, аппарация, выворачивающая внутренности, холодный каменный пол подвала, запах сырости и страха. А потом — тишина. Долгая, тяжёлая, как могильная плита. Она не знала, сколько дней или недель провела в том подвале. Её кормили раз в сутки — какой-то серой похлёбкой, которую она глотала, чтобы не умереть. Её не били, но и не разговаривали с ней. Только однажды пришёл тот самый человек — тот, кто произнёс Авада Кедавра в сторону её отца. Он долго смотрел на неё, склонив голову набок, как удав на кролика. — Девочка, — сказал он тогда, и в его голосе не было ни злобы, ни жалости, только голое любопытство. — Ты чистокровная? Нет? Маглорождённая? Жаль. Но даже у мусора бывает своя цена. Её продали через месяц. Торг происходил без неё. Гермиона лишь слышала обрывки разговоров из-за закрытой двери: звон монет, шелест мантий, скупые фразы о «качественном товаре» и «послушном нраве». А потом дверь распахнулась, и на пороге возник мужчина. Высокий, светловолосый, с ледяными серыми глазами и тростью с серебряным набалдашником в виде змеи. Он окинул её взглядом — тем же, каким оценивают лошадь на ярмарке. — Имя? — спросил он. — Гермиона, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Отныне ты будешь называть меня «хозяин», — отрезал мужчина. — Я — Люциус Малфой. Ты будешь жить в моём доме и прислуживать моей семье. А главное… — он сделал паузу, и его губы изогнулись в холодной усмешке, — ты будешь принадлежать моему сыну. Драко. Она не поняла тогда, что означают эти слова. Поняла позже. Малфой-мэнор встретил её тишиной. Огромный, мрачный, с высокими потолками и длинными коридорами, где её шаги тонули в толстом ковре. Её поселили в каморке без окон, рядом с кухней — крошечной комнатушке с железной кроватью, старым сундуком и ведром для воды. Это было роскошью по сравнению с подвалом, где она жила раньше. Но роскошью горькой. Работа начиналась затемно и заканчивалась далеко за полночь. Гермиона мыла полы — на коленях, с щёткой и ведром, пока её пальцы не покрывались мозолями, а спина не начинала ломить. Она стирала бельё — в ледяной воде, без магии, потому что эльфам доверяли, а ей — нет. Она чистила серебро, которое никогда не пачкалось, но требовало ежедневного ухода. Она разжигала камины в десятках комнат, куда никто не заходил, и задувала свечи в пустых коридорах. Под конец дня её руки тряслись от усталости, а глаза слипались. Но плакать было некогда. И негде — в каморке стены были тонкими, и Добби, домовый эльф Малфоев, постоянно оказывался рядом, смотря на неё своими огромными, полными сочувствия глазами. — Гермиона плохо выглядит, — шептал он иногда. — Добби хочет помочь, но Добби не может. Хозяин запретил. Она не просила помощи. Она знала: если она покажет слабость, ей будет хуже. Самым тяжёлым было даже не физическое истощение. Самым тяжёлым было одиночество. В огромном доме, полном слуг и эльфов, не с кем было перемолвиться словом — все боялись Малфоев. Даже Агата, добрая повариха, лишь молча ставила перед ней миску с кашей и отворачивалась, словно боясь, что её заподозрят в симпатии к «маглорождённой девке». Гермиона выживала. Она цеплялась за воспоминания — о мамином смехе, о папиных объятиях, о тёплом доме, которого больше нет. Иногда, засыпая на жёстком матрасе, она шептала их имена — как молитву. И это помогало не сломаться. Но однажды помощь стала не нужна. Потому что появилась новая боль. Драко Малфой был старше её на год. Восемнадцатилетний юноша с пепельными волосами, острым лицом и вечно прищуренными серыми глазами, в которых читалось превосходство. Он появлялся редко — учился в Хогвартсе, приезжал только на каникулы. И каждые каникулы становились для Гермионы испытанием. В первый раз она встретила его в коридоре, когда несла стопку свежих простыней. Он преградил ей путь, прислонившись плечом к стене, и уставился на неё с выражением скучающего любопытства. — Так это та самая девочка, которую отец купил? — протянул он. — Маглорождённая служанка. Забавно. Она опустила глаза, как её учили. — Да, хозяин. — Называй меня Драко. Когда никто не слышит, — добавил он с усмешкой. — И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Она подняла взгляд. В его глазах не было жестокости отца — скорее, любопытство кота, который нашёл новую игрушку. — У тебя волосы… странные, — заметил он, критически осмотрев её. — Как у грязнокровки. Слово ударило, как пощёчина. Но Гермиона промолчала. Он отошёл, и на том первый раз закончился. Но потом началось то, к чему она не могла привыкнуть. Драко находил её везде. В прачечной, в столовой, в библиотеке во время уборки. Он подходил слишком близко — настолько, что она чувствовала запах его одеколона и дорогого табака, которым пропиталась его мантия. Он трогал её — сначала «случайно», касаясь плеча, когда проходил мимо. Потом намеренно. Однажды, когда Гермиона поправляла скатерть в малом обеденном зале, она почувствовала на своей спине чужую ладонь. А затем — шлепок. Небольшой, почти игривый, но от которого по телу пробежала волна ледяного ужаса. — Хорошо работаешь, Грейнджер, — сказал Драко ей на ухо, и его дыхание обожгло шею. — Надо будет попросить отца, чтобы купил ещё таких. Она замерла, вцепившись пальцами в скатерть. Ей хотелось развернуться и ударить его — этим же подсвечником, тяжёлой тарелкой, чем угодно. Но она знала, что за этим последует. Люциус Малфой не прощал неповиновения. — Благодарю, хозяин, — выдавила она сквозь зубы. — Я же сказал — Драко, — шепнул он и щёлкнул её по уху, прежде чем уйти. Другой раз — в узком коридоре у кухни — он зажал её между стеной и своим телом так, что не осталось ни зазора, ни надежды на бегство. Она вжалась спиной в холодный камень, а он упёрся ладонями по обе стороны от её головы и наклонился так близко, что их носы почти коснулись. — Ты такая… забавная, когда боишься, — прошептал он, скользя взглядом по её лицу. — Вся дрожишь, как кролик перед удавом. Знаешь, мне нравятся кролики. Она молчала, сжав челюсти так сильно, что заныли зубы. Внутри неё всё кричало, требовало сопротивления. Но разум, холодный и расчётливый, приказывал терпеть. — Что, ничего не скажешь? — он усмехнулся. — Даже не пискнешь? Отец говорил, что тебя отлично выдрессировали. Видимо, не зря заплатил. Он отстранился так же внезапно, как и набросился, и ушёл, насвистывая какую-то мелодию. А Гермиона сползла по стене на пол и закрыла лицо руками. Она не плакала — слёзы кончились ещё в том подвале. Она просто сидела и дышала, считая удары собственного сердца, пока дрожь не утихла. Нарцисса Малфой видела всё. Она была красивой женщиной — высокой, стройной, с длинными светлыми волосами и лицом, похожим на фарфоровую маску. Она не спускалась на кухню, не разговаривала со слугами, но её взгляд проникал повсюду. И этот взгляд — холодный, оценивающий — не раз останавливался на Гермионе. Особенно в те моменты, когда рядом оказывался Драко. Однажды, когда он снова зажал Гермиону в углу и что-то шептал ей на ухо, заставив покраснеть до корней своих непослушных волос, в конце коридора появилась Нарцисса. Она остановилась, скрестила руки на груди и просто смотрела. Несколько секунд — тишина, только слышно, как Драко дышит в ухо своей жертве. — Драко, — позвала она спокойно. Он резко обернулся. На его лице мелькнуло что-то вроде досады, но он быстро выпрямился, принял надменный вид и отошёл от Гермионы. — Матушка. — Пройдите в кабинет, твой отец ожидает тебя для серьёзного разговора. Драко бросил на Гермиону последний взгляд — непонятный, смесь превосходства и чего-то ещё — и ушёл. Нарцисса осталась стоять, глядя на девочку. Гермиона стояла не двигаясь, опустив глаза, сжимая в кулаках подол фартука. Она ждала наказания. Возможно, удара. Или приказа выпороть её — такое здесь практиковали. Вместо этого Нарцисса произнесла: — Ты сегодня подготовишь столовую для гостей. И малую гостиную тоже. К ужину прибудут важные люди — леди Паркинсон с сыном и несколько старейшин из Визенгамота. Всё должно сиять. Гермиона подняла глаза, удивлённая, что наказания не последовало. — Слушаюсь, хозяйка. — И ещё, — Нарцисса сделала шаг ближе, и её голос стал тише, но не потерял ледяной повелительности. — Ты — вещь. Вещь не имеет права на эмоции. Если мой сын развлекается с вещью — это его право. Твоё дело — молчать и делать, что говорят. Поняла? Слова врезались в сознание, как ножи. — Поняла, — прошептала Гермиона. — Тогда иди. И чтобы через два часа в столовой не было ни пылинки. Иначе я прикажу Добби выпороть тебя так, что ты три дня не сможешь сидеть. Нарцисса развернулась и ушла, её мантия бесшумно скользила по мраморному полу. А Гермиона осталась стоять в коридоре, в котором только что её унижали, а теперь приказали прислуживать тем, кто считал её ниже грязи. Она вытерла щёку — предательская слеза всё-таки скатилась, — глубоко вздохнула и пошла в столовую. Два часа. Полы, серебро, хрусталь. Гости. Она всё сделает. Потому что если она остановится, то развалится. А разваливаться нельзя. Она обещала себе — той маленькой девочке в пижаме с совятами, которая потеряла всё, — что выживет. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся стерпеть руки похотливого юного Малфоя и ледяные взгляды его матери. Она выживет. Она найдёт способ выбраться. И тогда… тогда они все заплатят.

***

Гостиная дома Гонтов была проклятым местом. Том Реддл стоял у камина, в котором давно погасли угли, и смотрел на облупившуюся лепнину потолка, на грязные окна, затянутые паутиной, на груду старых газет, перевязанных бечевкой. В воздухе пахло плесенью, затхлостью и чем-то сладковато-гнилостным — запахом вещей, которые разлагались годами, потому что ничьи руки так и не дошли их выбросить. Дом Томаса Гонта, его двоюродного дедушки, был зеркальным отражением его хозяина — ветхим, больным, но всё ещё цепляющимся за жизнь с недостойной яростью. — Дедушка, — позвал Том, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они ждут. Томас Гонт сидел в продавленном кресле, укутанный в плед, который когда-то был бордовым, а теперь превратился в грязно-бурую тряпку. Его лицо — изрезанное морщинами, с провалившимися щеками и мутными глазами — напоминало старую маску. Волосы, некогда тёмные, теперь свалялись в седые космы, и он то и дело проводил по ним дрожащей рукой, хотя те уже не слушались. — Малфои, — прошептал старик, и в его голосе послышалось нечто среднее между презрением и страхом. — Змеиное логово, Том. Змеиное. — Дедушка, прошу, — Том сделал шаг вперёд и остановился, понимая, что ближе подходить бесполезно. Старик чуял его на расстоянии и начинал нервничать, если кто-то вторгался в его личное пространство. — Лорд Малфой пригласил нас обоих. Это честь. Мы не можем… — Можем! — взвизгнул Томас, и его рука, сухая, как птичья лапа, взметнулась в воздух. — Можем не ходить! Я — Гонт! Последний из рода Слизерина! Я не кланяюсь выскочкам, которые купили себе место в магическом мире! Том сжал челюсть. Он слышал эту песню тысячу раз. О древности рода. О великом наследии. О том, как Гонты были королями, пока Малфои и Блэки ползали у их ног. И каждый раз, когда старик начинал этот спектакль, у Тома внутри что-то закипало — тяжёлое, чёрное, готовое выплеснуться наружу. — Мы тоже слизеринцы, — напомнил он, стараясь говорить спокойно, даже ласково. Это был единственный способ достучаться до деда — притворяться, что он уважает его безумие. — Наша кровь древнее. Но для того, чтобы занять достойное место, нужны союзники. Малфои могут быть полезны. — Полезны?! — Томас попытался встать, но ноги не слушались, и он так и остался сидеть, дёргаясь в кресле, как кукла на ниточках. — Ты хочешь, чтобы Гонты прислуживали этим… этим торгашам?! Никогда! — Дедушка… — Нет! — голос старика сорвался на визг. — Нет, нет, нет, мой мальчик! Не проси! Я не переступлю порог их дома. Никогда. Он замолчал, тяжело дыша, и его мутные глаза вдруг прояснились — на секунду в них мелькнуло что-то живое, почти осознанное. — Ты пойдёшь один, — сказал он уже тише, спокойнее. — Или один. Том застыл. Фраза прозвучала странно — не как вопрос, а как утверждение. Или один. Будто старик предлагал ему выбор: пойти в одиночку или остаться навсегда одним — без поддержки, без семьи, без него. — Дедушка, — Том сделал ещё один шаг, на этот раз ближе, и опустился на корточки перед креслом, заглядывая в лицо старику. Его голос стал мягким, почти умоляющим. — Дедушка, прошу. Пойдём со мной. Мне нужна твоя поддержка. Твой… опыт. Он врал. Ему не нужна была поддержка полусумасшедшего старика, от которого за версту разило упадком и немощью. Но Том знал: так говорили внуки с бабушками и дедушками в тех книгах, которые он читал в сиротском приюте. Там, где семьи были нормальными. Там, где любовь была настоящей. Томас Гонт посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то человеческое — растерянность, может быть, даже стыд. Но это длилось не дольше вспышки. — Нет, — выдохнул он, и его рука легла на плечо Тома. Холодная, костлявая. — Нет, мой мальчик. Я… я не могу. Там… люди. Слишком много людей. И эти стены… Малфой-мэнор. Они давили на меня, когда я был молодым. Я не выдержу. Том опустил глаза. Внутри всё кипело. Ему было почти семнадцать. Он был самым талантливым учеником Хогвартса за последние сто лет. Он открыл Тайную комнату. Он нашёл путь к бессмертию. А этот… этот жалкий, больной старик, который вырастил его, потому что больше было некому, даже не мог пересилить себя ради простого визита вежливости. Но Том улыбнулся. Он научился улыбаться ещё в приюте — так, чтобы никто не видел, что творится у него внутри. — Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Я пойду один. Ты отдыхай. Он направился к двери, поправляя мантию — единственную приличную, которую удалось найти в этом доме. Она была старомодной, но чистой. Том сам постирал её накануне, сам зашил прореху на рукаве. Здесь, в доме Гонтов, не было домовых эльфов. Только вековая пыль и воспоминания о былом величии. — Том, — окликнул его старик, когда он уже взялся за дверную ручку. Том обернулся. На миг ему показалось, что в голосе деда прозвучало нечто, похожее на любовь. — Будь осторожен, — сказал Томас Гонт. — Малфои… они опасны. Даже для таких, как мы. — Я знаю, — ответил Том и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. И только тогда, оставшись один в полумраке, он позволил себе расслабить плечи. Его лицо исказилось — на мгновение в нём проступило что-то тёмное, древнее, то, что он прятал даже от самого себя. «Трус, — подумал он о деде. — Жалкий, безумный трус». Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую он ещё не научился полностью контролировать, шевельнулось другое чувство. Обида. Боль. Та самая детская тоска по человеку, который должен был стать опорой, а стал обузой. Том быстро подавил её. Он умел это делать. Он всегда умел. Накинув плащ, он вышел на крыльцо. Над домом Гонтов нависало тяжелое, свинцовое небо. Где-то вдалеке, в сторону Уилтшира, находился Малфой-мэнор. Том поднял воротник и шагнул в холод. «Пойду один, — повторил он про себя слова деда. — Или один». Он выбрал первое. В конце концов, одиночество было его единственным настоящим союзником. И он собирался использовать его как оружие.