Кружево из шрамов

В замке Гонтов поселилась весна. Не та, что за окнами — там всё ещё лежал снег, тяжелый, мокрый, и ветер выл в трубах, напоминая о том, что февраль не сдаётся так просто, цепляется за каждый день, за каждую ночь, за каждую снежинку, которая падает на старые камни. Но внутри, в этих древних каменных стенах, которые помнили ещё Слизерина, в тёплом, уютном свете каминов, в тихих разговорах за ужином, когда Томас ворчал о чём-то своём, а Том смотрел на неё так, как будто она была единственным человеком в мире, — там цвела весна. Та самая, которую Гермиона не чувствовала много лет. Та, что пахла надеждой, теплом и чем-то ещё, чему она не смела дать имя. Том изменился. Не внешне — он всё ещё был тем же холодным, красивым, опасным мужчиной, которого она встретила в Малфой-мэноре. Его лицо оставалось идеальной маской, его движения — точными, как у хищника, его голос — низким и бархатным, от которого у неё по спине бежали мурашки. Но в его взгляде, в его голосе, в его прикосновениях появилось что-то новое. Что-то, чего она никогда не видела у него раньше. Нежность, которая не была игрой. Забота, которая не была расчётом. Желание быть рядом — настоящее, живое, почти пугающее в своей искренности. Они проводили дни вместе. С утра до ночи. Он учил её магии — той самой, древней, дикой, которую она чувствовала внутри себя, но не умела контролировать. Она училась заново дышать. Заново чувствовать. Заново верить — в себя, в него, в то, что мир может быть другим. Не серым, не холодным, не жестоким. А тёплым, как его руки, когда он обнимал её за плечи и шептал: «Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь». — Ты чувствуешь её? — спросил он однажды, стоя у неё за спиной, когда она пыталась зажечь свечу одной силой мысли. Его дыхание касалось её шеи, и от этого прикосновения у неё перехватывало дыхание. — Чувствую, — ответила она, и в голосе её звучало удивление. — Она... тёплая. Как будто внутри меня что-то живёт. Как будто я не одна. — Это твоя магия, — сказал он, и в его голосе звучала гордость — та самая, которую она слышала только тогда, когда он говорил о чём-то важном. — Ты просто не знала, как её использовать. Но теперь ты научишься. Я научу тебя. Она повернулась к нему, и в её глазах горели золотые искры — те самые, которые появились после того, как она нашла медальон, после того, как она проснулась в лесу и почувствовала, что мир стал другим. Она смотрела на него и видела не холодного манипулятора, не наследника Слизерина, не опасного волшебника, которого боялись даже Малфои. Она видела человека. Того, кто протянул ей руку, когда все отвернулись. Того, кто сказал ей: «Ты не никто». — Спасибо, Том, — сказала она, и в голосе её звучала такая искренность, такая благодарность, что он на секунду отвел взгляд. — Спасибо, что ты есть. Он не ответил. Только улыбнулся — той редкой, почти нежной улыбкой, которая появлялась на его лице только с ней, только когда они были вдвоём, только когда никто не видел. А вечером, когда огонь в камине уже догорал, отбрасывая на стены последние красные отсветы, а снег за окнами падал всё так же безостановочно, укрывая старый замок белым, безмолвным одеялом, Томас Гонт сидел в своём старом кресле, опираясь на клюку, и рассказывал Гермионе о Констанции. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, как будто вытаскивал их из глубины, где они пролежали много лет, покрытые пылью времени. Его голос был скрипучим, но в нём звучала такая любовь, такая тоска по прошлому, что у Гермионы сжималось сердце. — Она была необычной, — говорил Томас, глядя на огонь. — Её магия была такой сильной, что даже чистокровные боялись её. Она могла лечить одним прикосновением, говорить с деревьями, чувствовать магию за версту. Она создала книгу, в которой хранились знания о дикой магии — той, что была до палочек, до Министерства, до всего. Она хотела, чтобы её наследие не пропало. Чтобы её кровь продолжала жить. — И её кровь жива? — спросила Гермиона, чувствуя, как медальон на её шее теплеет, пульсирует в такт её сердцу. — Я не знаю, — ответил Томас, глядя на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались боль и надежда. — Но я верю, что ты — та, кто может продолжить её дело. Ты чувствуешь её магию, ты слышишь её голос. Ты — её потомок, дитя. Я в этом уверен. Гермиона смотрела на огонь, и её сердце билось быстрее, наполняясь теплом и светом. Она чувствовала, что находится на пороге чего-то важного. Чего-то, что изменит её жизнь навсегда. Она верила. Она верила в Томаса, в Констанцию, в Тома. Она верила, что всё будет хорошо. Она не знала, что это чувство — ложь. Что Томас ошибался. Что Том уже всё решил за неё. Что её вера была хрупкой, как лёд, и что она вот-вот треснет. Но тогда, в тот вечер, она чувствовала только надежду. И она позволила себе утонуть в ней.

***

Ночью

Гермиона проснулась от странной пустоты. Внутри неё — там, где последние недели пульсировала тёплая, золотистая магия, где билось что-то живое и древнее, — теперь была тишина. Холодная, давящая тишина, которая сжимала грудь и не давала дышать. Она села на кровати, прижав руку к груди, и почувствовала, как медальон на её шее — холодный, безжизненный, мёртвый — висит тяжёлым грузом. — Что со мной? — прошептала она, но ответа не было. Она выскользнула из комнаты и пошла к нему. В гостиную, где он сидел у камина с книгой в руках, и остановилась на пороге, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Том, — сказала она, и голос её дрожал, как осиновый лист на ветру. — Что происходит? Он поднял на неё глаза. В них не было удивления. Только спокойствие — то самое, которое пугало больше любого крика. Спокойствие человека, который всё знал заранее. — Ты чувствуешь пустоту? — спросил он, и его голос был ровным, как зеркальная гладь озера. — Да, — ответила она, делая шаг к нему, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Что это? Что ты сделал? Он закрыл книгу и поднялся. Подошёл к ней, взял её за руки — холодные, дрожащие. Его пальцы были такими же ледяными, как и она сама. — Я должен был кое-что сделать, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь. — Чтобы защитить тебя. — Защитить? — переспросила она, и в голосе её звучало непонимание. — От чего? — От Гриндевальда, — ответил он. — От Малфоев. От всего мира. Если твоя магия останется с тобой, они никогда не перестанут тебя искать. Я забрал её, чтобы они думали, что ты потеряла силу. — Ты забрал мою магию? — она смотрела на него, не веря своим ушам, чувствуя, как мир рушится вокруг неё. — Без моего согласия? — Я сделал это, чтобы спасти тебя, — сказал он, и в его голосе появилась сталь — та самая, которую она так боялась услышать. — Ты не понимаешь, насколько опасен мир. Но я понимаю. И я сделал то, что должен был. Она хотела закричать, но слова застряли в горле. Только слёзы — горячие, солёные, бесконечные — потекли по щекам. — Ты обещал, — прошептала она, чувствуя, как каждое слово разрывает её изнутри. — Ты обещал, что поможешь мне снять метку. Ты обещал, что я буду свободна. — Ты будешь свободна, — сказал он, прикасаясь к её лицу — холодными пальцами, которые дрожали, хотя он старался этого не показывать. — Когда всё закончится. Когда Гриндевальд будет побеждён. Когда Малфои перестанут тебя искать. Тогда я верну тебе магию. Она смотрела на него, и внутри неё что-то умирало. Не надежда — вера. Вера в то, что он был другим. Что он не такой, как все. Что он любит её. Что он не предаст. — Я не верю тебе, — сказала она, отстраняясь, чувствуя, как его руки отпускают её, как мир становится холодным и пустым. — Я больше никогда тебе не поверю. Он не ответил. Только смотрел на неё — на её слёзы, на её дрожащие руки, на её разбитое сердце. В его глазах мелькнуло что-то — тень боли, которую он тут же спрятал. — Мне жаль, — сказал он и вышел из комнаты, оставив её одну в темноте.

***

Утрором. Она стояла в холле замка Гонтов, когда Драко вошёл с двумя своими людьми. Он был в дорогой мантии, с надменной улыбкой, которая делала его похожим на отца — такой же холодный, такой же жестокий, такой же пустой внутри. — Ну что, грязнокровка, — сказал он, оглядывая её с ног до головы, и в его голосе звучало торжество. — Готова вернуться домой? Она не ответила. Она смотрела на Тома, который стоял у камина, сжимая в руке её медальон — тот самый, который она нашла в озере, который связал её с Констанцией, который дал ей надежду. — Ты не можешь этого сделать, — сказала она, и голос её был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Ты не можешь отдать меня ему. — Я уже всё решил, — ответил Том, и его голос был холодным, как лёд, как та пустота, которая поселилась в её груди. — Ты возвращаешься в Мэнор. Я забираю книгу. Мы забываем друг о друге. Она смотрела на него, и внутри неё всё рушилось. — Ты обещал, — прошептала она, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Ты обещал, что я не вернусь туда. — Я обещал многое, — сказал Том, и в его голосе появилась знакомая холодная насмешка — та самая, которую она слышала у него с другими. — Но ты забыла, Гермиона. Я — хороший манипулятор. Ты повелась на красивые речи. На добрые слова. Стоило мне тебя прикормить, приодеть — и ты раздвинула передо мной ноги. Несколько раз, хочу подметить. Она стояла, не двигаясь, и чувствовала, как мир рушится. Как все её надежды, все её мечты, все её чувства превращаются в пепел. — Ты же обещал, что поможешь мне снять метку, — прошептала она, и голос её сорвался. — Ты же... — Это ложь, — перебил он, и в его голосе звучало ледяное спокойствие. — Ты думаешь, что ты потомок Констанции? Что книга открылась тебе? Глупая. У Констанции был ребёнок, но он умер. Она написала эту книгу? Нет. То, что она была исследовательницей — правда. Но книга — не её. А то, что кровь показала, что вы родственницы... у моего дедушки проблема с головой. Он дурачок. Она смотрела на него, и слёзы текли по её щекам — горячие, солёные, бесконечные. — Ты — чудовище, — сказала она, и в голосе её звучала такая боль, что даже Том на секунду отвел взгляд. — Возможно, — ответил он. — Но ты возвращаешься к Малфоям на своё законное место. Грязь. А я уезжаю к своей невесте в Италию. Она хотела бежать, но ноги не слушались. Драко схватил её за руку — грубо, больно, — и потащил к выходу. — Отпустите её! — закричал Томас, вбегая в холл, опираясь на клюку. — Том, не отдавай её! Она погибнет! — Дедушка, успокойся, — сказал Том, не поворачиваясь. — Или я вызову целителей. — Том! Но Том уже отвернулся к камину, сжимая в руке медальон Констанции — холодный, блестящий, равнодушный. А Гермиона плакала. Слёзы текли по её лицу, и она не могла их остановить. Она не могла остановить ничего.

***

Каморка в Малфой-мэноре.

Она сидела на голой земле, прижимая к груди пустой кулон — тот самый, который он подарил ей на первый день весны, когда обещал, что всё будет хорошо. Стены были холодными, мокрыми, и пахло здесь сыростью и плесенью. Единственное окошко было зарешечено, и через него пробивался серый, февральский свет — такой же холодный, как и её сердце. — За что? — прошептала она в пустоту, и голос её дрожал. — За что, Том? За что? Но ответа не было. Только тишина. Только холод. Только пустота. Она закрыла глаза и почувствовала, как внутри неё что-то ломается. Та самая надежда, которую она носила в себе все эти недели — в замке Гонтов, в его объятиях, в его обещаниях, — она умирала. Медленно. Неотвратимо. И она ничего не могла с этим сделать. Только сидеть на холодном полу, сжимая в руках пустой кулон, и плакать. Плакать о том, что она снова поверила. О том, что она снова открыла сердце. О том, что она снова стала вещью. — За что? — повторила она, но никто не ответил. Никто не услышал.