Кружево из шрамов

Малфой-мэнор.

Библиотека — раннее утро.

Драко стоял у окна библиотеки, прислонившись плечом к тяжёлой портьере, и смотрел на заснеженный сад, которого почти не видел. Табачный дым вился в воздухе, поднимался к высокому потолку и растворялся в полумраке, оставляя после себя горький, терпкий запах, смешанный с запахом старых книг и дров из камина. Он не любил курить. Но сегодня ему нужно было чем-то занять руки. И мысли. Мысли были о ней. Гермиона. Её лицо — бледное, с огромными глазами и непослушными волосами, которые вечно выбивались из-под чепца. Её губы — когда она сжимала их в тонкую линию, чтобы не заплакать. Её тело — хрупкое, но не сломленное, которое он так и не успел взять. — Чёрт, — выдохнул он, затягиваясь глубже. Он вспомнил утро. Рано, ещё до рассвета, когда замок спал, а снег падал за окном такими густыми хлопьями, что нельзя было разглядеть деревья. Сова принесла письмо из Малфой-мэнора — короткое, отрывистое, написанное дрожащей рукой отца. «Матери стало хуже. Возвращайся немедленно». Он не стал собирать вещи. Аппарировал прямо из спальни, забыв мантию и палочку, которую потом нашёл под кроватью. Влетел в поместье, разбудил эльфов, потребовал позвать целителя. Целитель сказал то, что он уже знал. Нарцисса Малфой умирает. Медленно. Неотвратимо. Ни одно зелье не помогало, ни одно заклинание не давало результата. Она таяла на глазах — как свеча, у которой осталось совсем немного воска. Она спала сейчас. Дышала тяжело, прерывисто, и Драко не мог на неё смотреть. Не мог видеть, как его мать — всегда такая сильная, холодная, неприступная — превращается в тень. Поэтому он курил. В библиотеке. Запрещённое место для курения, но ему было плевать. Из коридора донеслись тихие шаги. Дотти. Она шла с охапкой свежих простыней — белых, накрахмаленных, пахнущих лавандой. Шла быстро, опустив голову, стараясь не шуметь, не привлекать внимания. Просто делала свою работу. Драко бросил сигарету в камин и вышел в коридор. — Стой, — сказал он, перегораживая ей путь. Дотти замерла. Простыни выпали из рук, упали на пол, и она не решилась их поднять. Только стояла, опустив голову, и ждала. — Подними голову, — приказал Драко. Она подняла. Её лицо — бледное, бесцветное, с тусклыми глазами и тонкими, сжатыми губами — ничего не выражало. Только страх. Тот самый, который он видел в глазах Гермионы. И это взбесило его. — Хозяин, — тихо сказала Дотти. — Мне нужно… — Ничего тебе не нужно, — перебил он и шагнул к ней. Он схватил её за плечи, прижал к стене. Она была худой — он чувствовал каждую косточку под тканью платья. И пахла она не так, как Гермиона. Не мылом и страхом. А хлебом и потом. Рабством. — Хозяин, — повторила Дотти, и в её голосе появилась мольба. — Пожалуйста… — Заткнись, — прошептал он, наклоняясь к её шее. — Заткнись и не двигайся. Он не знал, что делает. Или знал, но не хотел себе признаваться. Перед глазами стояла Гермиона — такая, какой он запомнил её в последний раз: красивая, с золотыми искрами в глазах, с короткими волосами, которые она постригла, чтобы быть похожей на неё — на Констанцию, на кого-то, кто не он. — Хозяин, прошу… — голос Дотти дрожал. Драко рванул ворот её платья. Ткань затрещала, и он увидел её ключицу — тонкую, бледную, с синим следом от вены. Не такую, как у Гермионы. Не такую, как он хотел. — Драко. Голос отца — ледяной, спокойный — заставил его замереть. Люциус стоял в дверях библиотеки. На нём был домашний халат, волосы растрёпаны, лицо бледное, под глазами залегли тени. Он не спал всю ночь — как и Драко. — Отпусти её, — сказал Люциус. Драко разжал пальцы. Дотти сползла по стене, прижимая к груди разорванное платье, и смотрела на Люциуса с каким-то странным, пугающим спокойствием. — Иди к себе, — приказал Люциус. — Приведи себя в порядок. Дотти поднялась, подобрала простыни и пошла к выходу. Но на пороге остановилась и, не оборачиваясь, сказала: — Молодой хозяин похож на вас, хозяин, — она усмехнулась — горько, безрадостно. — Слава Мерлину, я на вас не похожа. Она вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. Люциус перевёл взгляд на Драко. Сын стоял у стены, опустив голову, и молчал. — Иди в свою комнату, — сказал Люциус устало. — Спать. Или пить. Или что ты там делаешь по ночам. — Отец, я… — Иди, — повторил Люциус, и в голосе его появилась сталь. Драко ушёл. Люциус остался в коридоре один. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Дотти, и думал о том, что его сын — его точная копия. Та же злость. Та же похоть. Та же жажда власти. — Чтоб тебя, — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. Драко сидел на своей кровати, сжимая в руках пустой стакан, и думал о Гермионе. Она снилась ему каждую ночь. Не такой, какой она была в Малфой-мэноре — серой, безликой, с опущенными глазами. Другой. Красивой. Свободной. Во сне она приходила к нему сама. Снимала с себя платье — не потому, что он приказывал, а потому, что хотела. Ложилась рядом, обвивала его шею руками, шептала его имя. — Драко… Драко… Он просыпался в поту, с твёрдым, болезненным желанием, которое не мог унять. Он хотел её. Не просто хотел — жаждал, как наркотик, как зелье, которое вливаешь в вену и не можешь остановиться. Он хотел видеть её голой — под собой, на коленях, в своей постели. Хотел слышать, как она стонет. Как просит ещё. Как сдаётся. Хотел сломать её. И боялся, что уже не сможет. Потому что она изменилась. Стала другой. И он знал — теперь она никогда не придёт к нему добровольно. — Гермиона, — прошептал он в пустоту, сжимая простыни. — Ты моя. Ты была моей. И ты вернёшься. Он не знал, правда это или ложь. Но хотел верить. Внизу, в своей каморке, Дотти сидела на кровати, прижимая к груди разорванное платье, и смотрела на стену. Она не плакала. Не дрожала. Только дышала — ровно, глубоко, как учили. — Похож на отца, — прошептала она, вспоминая голос Люциуса. — Вылитый отец. Она закрыла глаза и увидела другую комнату. Другую ночь. Другого мужчину, который рвал на ней платье и говорил, что это благодарность. — Слава Мерлину, — повторила она слова, сказанные в коридоре, — я на вас не похожа. Она легла на жёсткий матрас, свернулась калачиком и закрыла глаза. Утром её ждала работа. Как всегда.

Замок Гонтов.

Комната Тома — рассвет

Зимнее утро вступало в свои права медленно, неохотно, как старый слуга, который давно отслужил своё, но продолжает вставать по привычке. За окнами замка Гонтов небо только начинало светлеть — из чёрного превратилось в тёмно-синее, потом в серое, потом в розоватое у горизонта. Снег перестал падать, и лес застыл в молчаливом ожидании, присыпанный искрящейся пудрой, которая переливалась под первыми лучами солнца. В комнате Тома было тепло. Камин прогорел почти до углей, но комната сохранила их тепло — стены здесь были старые, толстые, помнившие ещё времена Слизерина. Пахло дымом, воском, старым деревом и чем-то ещё — Томом. Гермиона спала на его кровати, укрытая тяжёлым стёганым одеялом, поверх которого лежала его мантия. Том сидел в кресле у камина и читал — нет, он не спал. Он вообще почти не спал последние дни. Слишком много мыслей крутилось в голове: книга, Малфои, Гриндевальд, метка на ребре Гермионы, которую он поклялся снять. Она застонала во сне. Тихо, жалобно. Том отложил книгу и посмотрел на неё. — Нет... — прошептала она, дёрнувшись. — Пожалуйста... нет... Том поднялся, подошёл к кровати и сел на край. Её лицо было бледным, на лбу выступила испарина, глаза под веками бешено двигались. Она видела что-то — или кого-то. — Гермиона, — тихо позвал он. Она не проснулась. Только сжала одеяло в кулаках и замотала головой. — Не надо... Драко... пожалуйста... — Гермиона, — повторил он громче, касаясь её плеча. — Проснись. Ты в безопасности. Это сон. Она открыла глаза. В них стоял такой первобытный ужас, что Том на секунду почувствовал что-то, похожее на боль. Не свою — чужую, переданную через её взгляд. — Том? — её голос дрожал. — Я здесь, — сказал он, поглаживая её плечо. — Ты в замке Гонтов. Драко нет. Малфоев нет. Ты в безопасности. Она села, прижимая одеяло к груди, и огляделась. Камин. Кресло. Книги на столе. Том, который смотрит на неё с тревогой — впервые за всё время она видела его таким. — Мне приснилось... — она не договорила. — Знаю, — он взял её за руку. Его пальцы были холодными — он не спал, сидел у окна, читал. — Я слышал. Она опустила глаза. Стыд смешивался со страхом, страх — с облегчением от того, что она проснулась. — Это часто происходит? — спросил Том. — Каждую ночь, — ответила она тихо. — С тех пор как... Она замолчала. — С тех пор, как он пытался тебя изнасиловать? — закончил за неё Том. Гермиона вздрогнула, но кивнула. — Он не успел, — сказала она, вцепившись в одеяло так, что побелели костяшки. — Ты пришёл. Остановил его. — Но до того, как я пришёл... — Он был сверху, — её голос был мёртвым, ровным, как будто она читала чужую историю. — Рвал мою рубашку. Говорил... говорил, что я его. Что я всегда была его. Том сжал её руку крепче. — Расскажи про метку, — попросил он. — Как это случилось? Гермиона подняла на него глаза. В них стояли слёзы — она не плакала, но они были там, готовые вылиться в любой момент. — Меня привезли в Малфой-мэнор ночью, — начала она. — Я была маленькой — одиннадцать лет. Я не понимала, что происходит. Думала, что они отвезут меня назад, домой. Она замолчала, сглотнула. — Люциус ждал в большом зале. Он сидел в кресле, как король. Драко стоял рядом — ему тогда было десять. Он смотрел на меня с таким отвращением, будто я была насекомым, которое раздавили на его любимом ковре. — Что было дальше? — спросил Том. — Люциус подозвал меня. Я подошла. Он взял меня за подбородок, повернул к свету, посмотрел в глаза. Сказал: «Маглорождённая. Грязь. Но красивая. Драко, тебе нравится?» А Драко сказал: «Мне всё равно, отец. Она рабыня». Том побледнел. На его лице не было обычной холодной маски — только напряжение, которое он с трудом сдерживал. — Потом Люциус достал палочку, — продолжила Гермиона. — Я не знала, что он будет делать. Думала, что убьёт. Но он только прикоснулся наконечником к моему ребру — вот здесь, — она провела рукой по левому боку, прямо под грудью, туда, где билось сердце. — Он сказал: «Пусть эта метка всегда напоминает тебе, чья ты. И чьё сердце бьётся в твоей груди». — И что было потом? — голос Тома был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Потом была боль, — Гермиона закрыла глаза. — Такая боль, что я закричала. Упала на колени. Меня тошнило. Я видела звёзды. А он стоял надо мной и смотрел — холодно, равнодушно, как на вещь, которую только что заклеймили. Она отвела рубашку в сторону, показывая метку. Она была совсем маленькой, но чёрной, как уголь, и находилась точно на том месте, где под кожей билось сердце. — Он сказал, что даже если я сбегу, эта метка всегда будет со мной, — прошептала она. — Что она привязана к моему сердцу. И что моя жизнь теперь принадлежит ему. Том смотрел на метку долгим, тяжёлым взглядом. Потом протянул руку и коснулся её — осторожно, почти благоговейно, как будто прикасался к чему-то святому. — Я сниму её, — сказал он, и в голосе его звучала такая уверенность, что Гермиона поверила. — Клянусь. Я найду способ. — Том, — она посмотрела на него, и в её глазах была такая надежда, что у него перехватило дыхание. — Ты правда думаешь, что это возможно? — Книга Констанции не врёт, — ответил он. — А ты — её потомок. Если кто и может снять эту метку, так это ты. А я... я помогу. Тишина повисла в комнате — тёплая, живая, полная невысказанных слов. Камин почти погас, угли светились красным, отбрасывая последние отсветы на стены. Гермиона сидела на кровати, прижимая к груди одеяло, и смотрела на Тома. Он был красив — она знала это всегда. Но сейчас, в этом полумраке, с взъерошенными волосами и чёрными кругами под глазами от бессонной ночи, он казался ей не просто красивым. Он казался ей домом. Тем единственным местом, где она была не вещью, не грязнокровкой, не рабыней. А просто — собой. — Том, — позвала она. — М? — он поднял голову. — Останься со мной. Пожалуйста. Он смотрел на неё несколько секунд — долгих, бесконечных. Потом поднялся, скинул мантию, которая лежала на спинке кресла, и лёг рядом — поверх одеяла, осторожно, чтобы не спугнуть. — Иди ко мне, — сказал он, раскрывая объятия. Она придвинулась, прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. Его руки обвили её талию, притягивая ближе, и она уткнулась носом в его шею, вдыхая запах дыма, старой бумаги и чего-то ещё — только его. — Ты дрожишь, — заметил он. — Я не боюсь, — ответила она. — Врёшь. — Немного. Он усмехнулся и поцеловал её в макушку. Гермиона подняла голову. Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Она видела каждую ресницу, каждую родинку, каждый едва заметный шрам на его бледной коже. — Том, — прошептала она. — М? — его голос был хриплым. — Поцелуй меня. Он не заставил себя просить. Его губы коснулись её губ — нежно, почти робко, как будто он боялся её сломать. Но это была только маска. Потому что через секунду поцелуй углубился, стал жарче, требовательнее. Его язык скользнул в её рот, встретился с её языком, и она застонала — тихо, неслышно, но он услышал. Его рука скользнула под одеяло, легла на её талию поверх тонкой сорочки. Кожа горела под его пальцами, и она выгнулась ему навстречу, не в силах сдержать движения. — Ты уверена? — спросил он, отрываясь от её губ. В его чёрных глазах горел огонь — тот самый, который она видела в ночь, когда он выгнал Драко. — Я никогда не была так уверена, — ответила она. Он стянул с неё одеяло и сорочку — медленно, почтительно, как снимают покрывало со святыни. Она лежала перед ним обнажённой — не скрываясь, не дрожа. Только дышала — глубоко, прерывисто. Его взгляд скользил по её телу — от шеи до груди, от груди до живота, от живота до бёдер. На её левом ребре, прямо там, где билось сердце, чернела метка Малфоя — единственное пятно на этой бледной, чистой коже. — Ты прекрасна, — сказал он, и эти слова прозвучали не как комплимент, а как факт. Он наклонился и поцеловал метку. Губами. Просто прижался губами к чёрному клейму, которое делало её вещью, и поцеловал — как будто хотел выжечь её не больно, а чем-то другим. Потом его губы скользнули ниже — на ключицу, на грудь, на живот. Каждое прикосновение было точкой на карте, которую он изучал. Она выгибалась под ним, вцеплялась пальцами в его волосы, не решаясь открыть глаза. — Смотри на меня, — прошептал он. Она открыла глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от того, что это был не Драко. Не хозяин. Не насилие. Это был Том. Который смотрел на неё своими чёрными глазами и ждал, пока она расслабится. Он вошёл в неё медленно, осторожно, давая ей время привыкнуть, приспособиться, перестать бояться. Она вскрикнула — негромко, скорее удивлённо, чем от боли, и обхватила его руками за шею, притягивая ближе. — Дыши, — прошептал он. Она выдохнула. Он двигался в ней — медленно, ритмично, как приливы и отливы. Её тело постепенно отпускало напряжение, растворялось в тепле, в ощущении чужой кожи, чужого дыхания, чужого сердца, которое билось где-то рядом, в унисон с её. — Ты моя, — прошептал он, и в этих словах не было собственничества, которое она знала по Драко. Было что-то другое. Признание. Выбор. Обещание. — А ты мой? — спросила она. — Похоже на то, — ответил он и улыбнулся — той редкой, почти нежной улыбкой, которую она видела только раз. Она кончила первой — не от его движений, от его слов, от того, что он сказал «похоже на то» так, как будто это было самое страшное признание в его жизни. А он кончил следом — беззвучно, только пальцы впились в её бёдра, и дыхание стало прерывистым, и она почувствовала, как его тело напряглось и обмякло одновременно. Они лежали в тишине, переплетённые, мокрые от пота, пахнущие дымом и друг другом. Гермиона провела пальцем по его груди — там, где билось сердце, которое она теперь знала на слух. — Том, — позвала она. — М? — Ты не передумаешь? Завтра? Или через неделю? — Я никогда не передумываю, — сказал он, целуя её в лоб. — Я просто делаю следующий шаг. Она улыбнулась и закрыла глаза. За окном вставало солнце — бледное, зимнее, но всё же солнце. Свет пробивался сквозь занавески, падал на кровать, на их сплетённые тела, на метку Малфоя, которая всё ещё чернела на её ребре, прямо у сердца, но уже не казалась такой страшной. Потому что Том поцеловал её. И сказал, что снимет. И Гермиона поверила.

Хогвартс.

Кабинет директора — вечер

Кабинет Альбуса Дамблдора был таким же, каким его помнили все, кто когда-либо переступал его порог. Тёплый, уютный, заставленный серебряными приборами, которые тихо дышали, крутились и выпускали струйки дыма. Портреты бывших директоров на стенах — одни дремали, другие прислушивались к разговору, третьи делали вид, что им всё равно. В камине трещал огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени, а за огромным окном медленно опускалась февральская ночь, укрывая замок снежным одеялом. Альбус Дамблдор сидел за своим столом, сложив руки в замок, и смотрел на двух молодых людей, которые стояли перед ним. Гарри Поттер и Рон Уизли. Им было по двадцать — уже не мальчики, но ещё не мужчины в том смысле, в котором этот мир требовал от них быть мужчинами. Оба в форме авроров — тёмно-синие мантии с серебряными нашивками, палочки на поясе, сосредоточенные лица. Гарри стоял прямо, с лёгким наклоном головы, и смотрел на директора с тем особым выражением, которое появлялось у него каждый раз, когда он собирался сказать что-то важное. Рон за его спиной переминался с ноги на ногу, но тоже старался выглядеть серьёзно — хотя в глазах всё ещё прятался тот самый мальчишеский озорник, который когда-то пробирался на запретный этаж библиотеки. — Мы пришли не просто так, профессор, — начал Гарри. — В Министерстве ходят слухи. Гриндевальд активизировался. Он напал на Паркинсонов, допрашивал Ноттов, был у Забини. Теперь все говорят, что его следующий шаг — Малфои. Дамблдор медленно кивнул. В его глазах, скрытых за половинками круглых очков, мелькнула тень — старая, усталая, как у человека, который знает больше, чем говорит. — Да, — тихо сказал он. — Я слышал. — Мы должны что-то делать, — вмешался Рон, шагнув вперёд. — Нельзя просто сидеть и ждать, пока он уничтожит ещё одну семью. Гриндевальд опасен. Он не остановится, пока не получит то, что ищет. — А что он ищет? — спросил Дамблдор, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. Гарри переглянулся с Роном. Рон пожал плечами. — Не знаем точно, — признался Гарри. — Но ходят слухи... кто-то говорит, что он ищет книгу. Древнюю книгу, которая принадлежала Констанции Грейнджер. Кто-то говорит, что он ищет девчонку. Её потомка. Дамблдор замер. Его руки, лежащие на столе, чуть дрогнули. — Что ты сказал? — переспросил он. — Потомка Констанции Грейнджер, — повторил Гарри. — Якобы он напал на Паркинсонов, потому что думал, что они знают, где она. Или где книга. Дамблдор молчал несколько секунд. Потом поднялся, подошёл к окну и посмотрел на заснеженный замок, который уже тонул в сумерках. — Констанция Грейнджер, — повторил он, и в голосе его послышалась странная, почти благоговейная нотка. — Это имя я не слышал много лет. — Вы знали её, профессор? — спросил Гарри. — Я знал о ней, — Дамблдор повернулся к ним. — Она жила пять веков назад. Была одной из самых сильных ведьм своего времени. Она создала книгу, в которой, как говорят, заключены знания о дикой магии. О магии без палочек. О заклинаниях, которые могут изменить саму природу волшебства. — И Гриндевальд хочет её? — спросил Рон. — Да, — Дамблдор кивнул. — Но не только её. Он хочет того, кто может её открыть. Потомка Констанции. Того, в ком течёт её кровь. Гарри и Рон переглянулись. — Мы думаем, что этот потомок — у Малфоев, — сказал Гарри. — Слуги говорят, что у них есть девушка. Маглорождённая. Рабыня. Но она необычная. — Необычная? — переспросил Дамблдор. — Говорят, она открыла книгу, — вставил Рон. — Наши источники сообщают, что Малфои держали эту книгу в библиотеке веками. И никто не мог её открыть. А эта девушка... она прикоснулась к ней, и страницы раскрылись. Дамблдор замолчал. Его глаза, всегда такие добрые и мудрые, стали вдруг холодными и проницательными. — Как её зовут? — спросил он. — Гермиона, — ответил Гарри. — Гермиона Грейнджер. Дамблдор опустился в кресло, и впервые за всё время Гарри увидел в его глазах то, чего никогда не видел раньше. Страх. — Если Гриндевальд найдёт её, — сказал он тихо, — он получит доступ к книге. А с ней — к силе, которую никто не должен иметь. — Мы должны опередить его, — сказал Гарри. — Мы должны найти её первой. — Нет, — Дамблдор покачал головой. — Вы должны помочь мне. — Помочь? — переспросил Рон. — В чём? — В том, чтобы уберечь её от Гриндевальда

***

Ночь опустилась на Малфой-мэнор, как могильная плита. Снег падал крупными, тяжёлыми хлопьями, заметая сад, укрывая стены, стирая следы и дороги. Внутри поместья было тихо — слишком тихо для дома, где всегда горели свечи, шептались портреты и сновали эльфы. Сегодня замок казался вымершим. Словно он знал, что грядет беда, и затаил дыхание. Люциус стоял у окна в кабинете, сжимая в руке хрустальный бокал с огневиски, который уже давно остыл. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он не спал вторую ночь — всё ждал. Знал, что Гриндевальд придёт. Вопрос был только в том, когда. Нарцисса сидела в кресле, укутанная в шаль, и смотрела на мужа пустыми, уставшими глазами. Она уже не пыталась выглядеть сильной. Маски были сброшены, парик лежал на туалетном столике, и редкие седые волосы падали на бледное лицо. Она умирала, и все это знали. Драко был наверху. Он слышал, как эльфы заколачивают двери, как отец отдаёт приказы, как мать кашляет в пустоту. Он прятался. Просто лежал на своей кровати, сжимая палочку в дрожащей руке, и ждал. Как и все. Звук разбитого стекла разорвал тишину. А потом — крики. Мужские, чужие. Хриплые, как у зверей. — Они здесь! — закричал кто-то из эльфов, и его крик оборвался. Люциус выбежал из кабинета, выхватывая палочку, и остановился на лестнице. Внизу, в холле, стоял Гриндевальд. Белый плащ, развевающийся за спиной, даже при отсутствии ветра. Разноцветные глаза — один голубой, другой чёрный — горели холодным, животным огнём. Вокруг него вилась чёрная дымка, похожая на ту, что была у Тома в лесу, но сильнее, древнее, разрушительнее. В руке он держал палочку, но не пользовался ею. Он ломал защиту поместья одной только силой. — Где она, Малфой? — спросил Гриндевальд, и его голос был ровным, почти спокойным, но от этого спокойствия у Люциуса по спине пробежал холод. — Я не знаю, о ком ты, — ответил Люциус, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Врёшь, — Гриндевальд усмехнулся. — Ты всегда врал, Малфой. Врал жене, врал сыну, врал самому себе. Но мне врать не стоит. Он взмахнул рукой — и Люциус отлетел к стене, ударившись плечом о каменную кладку. Изо рта вырвался сдавленный стон, палочка выпала из рук, покатилась по полу. — Я знаю, что книга была у тебя, — Гриндевальд подошёл ближе, наступил на палочку, ломая её, как сухую ветку. — Я знаю, что девчонка жила здесь. Где она? — Её нет, — выдохнул Люциус, сползая по стене. — Реддл забрал её. И книгу. — Реддл? — Гриндевальд поднял бровь. — Мальчишка? Полукровка? Он опередил меня? — Он... он сильнее, чем ты думаешь, — прохрипел Люциус, прижимая руку к груди, где что-то хрустнуло при падении. — У него... красные глаза. Чёрная дымка. Он — наследник Слизерина. Гриндевальд замер. В его глазах мелькнуло что-то — интерес. Холодный, опасный интерес хищника, который учуял соперника. — Интересно, — сказал он. — Очень интересно. Он повернулся и пошёл по лестнице наверх, перешагивая через раненых эльфов, не обращая внимания на мольбы слуг. Он искал её. Комнату за комнатой, дверь за дверью. — Гермиона! — крикнул он, и голос его разнёсся по всему поместью. — Я знаю, что ты здесь! Выходи! Я не причиню тебе зла! Нарцисса вышла из своей комнаты. Босая, в тонкой ночной рубашке, с распущенными седыми волосами. Она стояла на пороге, загораживая проход, и смотрела на Гриндевальда с тем холодным, ледяным спокойствием, которое не могли сломать ни годы, ни болезнь. — Её здесь нет, — сказала она. — Ты опоздал. Гриндевальд остановился. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Нарцисса, — произнёс он, и в голосе его появилась странная, почти человеческая нотка. — Ты умираешь. — Я знаю, — ответила она. — Ты могла бы жить, если бы отдала мне её. — Я не могу отдать то, чего у меня нет, — она усмехнулась — горько, устало. — Ты пришёл слишком поздно. Реддл опередил тебя. У него сейчас и книга, и девчонка. Ты можешь искать их в замке Гонтов, если хочешь. Но здесь их нет. Гриндевальд смотрел на неё несколько секунд. Потом развернулся и пошёл обратно, не сказав ни слова. Внизу, в холле, Люциус всё ещё лежал у стены, прижимая руку к груди, и смотрел на тёмного мага, который спускался к нему. — Передай своему сыну, — сказал Гриндевальд, останавливаясь рядом с ним, — что я ещё вернусь. И скажи Реддлу, что я найду его. Где бы он ни прятался. Он вышел, и чёрная дымка растворилась в ночи. В поместье стало тихо. Только эльфы тихо плакали в углах, да где-то за окном выл ветер. Нарцисса спустилась вниз, подошла к мужу и опустилась на колени рядом с ним. Её руки дрожали, когда она коснулась его лица. — Люциус, — прошептала она. — Ты жив? — Жив, — ответил он, не глядя на неё. — Но мы все умрём. Рано или поздно. Драко выбежал из своей комнаты, когда услышал, что Гриндевальд ушёл. Он бежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и остановился в холле, глядя на раненого отца, на мать, стоящую на коленях, на разбитое стекло и сломанные двери. — Что здесь произошло? — спросил он, и голос его дрожал. — Ничего, — ответил Люциус, поднимаясь. — Тебе не о чем беспокоиться. Но Драко видел его глаза. И знал — всё только начинается.

***

Гермиона сидела в гостиной у камина, поджав под себя ноги, и читала книгу. Это была не та книга, которую она нашла в озере, и не та, которую они привезли из Малфой-мэнора. Это была книга, которую дал ей Томас — старая, потёртая, с выцветшими страницами и пожелтевшими уголками. На обложке было вытиснено золотом: «История рода Гонтов. От Салазара Слизерина до наших дней». — Держи, — сказал он утром, протягивая ей книгу. — Может, найдёшь там что-то полезное. Или просто узнаешь, откуда мы все взялись. Она взяла её с благодарностью, и теперь читала, погружаясь в историю древнего рода. О том, как Салазар Слизерин основал школу вместе с тремя другими магами. О том, как его потомки строили замки, сражались с врагами, хранили тайны. О том, как род Гонтов постепенно угасал — от великих магов к полукровкам, от полукровок к сквибам, пока не остались только Томас и Том. — Интересно? — раздался голос Томаса. Он стоял в дверях, опираясь на клюку, и смотрел на неё с тем самым ворчливым выражением, которое, как она уже поняла, было его способом прятать доброту. — Очень, — ответила она, закрывая книгу. — Я никогда не знала истории своего рода. А тут... — А тут целая книга, — усмехнулся старик, подходя к креслу и тяжело опускаясь в него. — Ну и как тебе Гонты? — Они... необычные, — осторожно сказала Гермиона. — Необычные, — фыркнул Томас. — Это мягко сказано. Мы были безумцами, тиранами и гениями. Все вместе. В разные времена. Он помолчал, глядя на огонь, и в его глазах мелькнула грусть — глубокая, старая, как сам этот замок. — Том, — сказал он вдруг, — он не такой, как мы. Он... другой. — В каком смысле? — спросила Гермиона. — В том, что он не стал безумцем, — Томас посмотрел на неё, и в его мутных глазах мелькнуло что-то человеческое. — Он мог бы. С его магией, с его силой, с его детством... он мог бы стать монстром. Но он не стал. — Он не монстр, — тихо сказала Гермиона. — Я знаю, — Томас кивнул. — Я знаю. Потому что он единственный, кто помнит тепло матери. Гермиона замерла. В гостиной стало тихо — только огонь трещал в камине. — Ты помнишь её? — спросила она после паузы. Томас молчал несколько секунд. Потом начал говорить — медленно, с трудом подбирая слова, как будто вытаскивал их из глубины, где они пролежали много лет. — Меропа, — сказал он. — Моя племянница. Дочь моего безумного братца. Мать Тома. Она была... необычной. Слабой, хрупкой, но с такой магией, которая могла бы двигать горы. Она любила отца Тома. Магла. Простого, ничем не примечательного маггла. Он не знал, кто она на самом деле. Думал, что она служанка или... я не знаю. Она опоила его любовным зельем. Хотела, чтобы он полюбил её. По-настоящему. Он замолчал, и в его голосе послышалась боль. — Он сбежал, когда узнал правду. Оставил её одну, беременную. Она родила Тома в приюте и умерла через час. Даже не успела подержать его на руках. — Это ужасно, — прошептала Гермиона. — Ужасно, — согласился Томас. — Но она оставила ему кое-что. Не магию — магия была в нём всегда. Она оставила ему тепло. Чувство, которое он не мог объяснить. Том не помнит её лица, не помнит голоса. Но он помнит, как она его любила. Он чувствовал это — даже когда она умирала. Гермиона смотрела на огонь, и в её глазах стояли слёзы. Она думала о своей маме, которая умерла на её глазах. О том, как она держала её за руку, а потом — пустота. — Он никогда не говорил мне этого, — сказала она. — Он никому не говорит, — Томас покачал головой. — Том не умеет говорить о чувствах. Он умеет их прятать. Но ты... ты единственная, кто смог разглядеть его настоящего. Гермиона опустила глаза. Они не знали, что Том стоял за дверью. Слышал каждое слово деда. Чувствовал, как они падают в тишину, как врезаются в его память, в его сердце, в ту часть души, которую он считал мёртвой. Он не вошёл. Просто стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Там, за дверью, его дед рассказывал о нём, о его матери, о том, чего он сам никогда не мог произнести вслух. И там была Гермиона, которая слушала и чувствовала. Он не знал, что делать с этим. Не знал, как реагировать. Поэтому просто ждал — пока голоса затихнут, пока сердце перестанет биться так быстро. Потом он услышал, как заскрипело кресло, как старик поднялся и пошёл к двери. Том сделал шаг назад — и Томас, открыв дверь, почти столкнулся с ним. — Том, — удивился он, но тут же нахмурился. — Ты чего тут прячешься? — Не прячусь, — ответил Том. — Жду. Томас посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом усмехнулся — не зло, а почти тепло. — Жди, — сказал он, опираясь на клюку. — Она там. Читает. — Я знаю, — сказал Том. Томас ушёл, ворча себе под нос о том, что «молодёжь», «прячутся за углами» и «раньше такого не было». Том вошёл в гостиную. Гермиона сидела у камина, с книгой на коленях, и смотрела на огонь. Она не обернулась, когда он вошёл, но её плечи чуть расслабились — она знала, что это он. — Ты слышал? — спросила она. — Слышал, — ответил он, садясь в кресло напротив неё. — Почему ты не вошёл? — Не знаю, — он посмотрел на огонь. — Наверное, хотел послушать. Она подняла на него глаза. В них был вопрос — и боль, и понимание. — Ты помнишь её? — спросила она. — Я не помню её лица, — сказал Том. — Но я помню её тепло. Когда я был маленьким, в приюте, я иногда просыпался и чувствовал, что кто-то держит меня за руку. Я думал, что это сон. Но это была она. Гермиона смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Она не плакала — она давно разучилась плакать. Но внутри всё дрожало. — Том, — тихо сказала она. — Что? — он поднял на неё глаза. — Ты не один. Ты никогда не был один. Он молчал несколько секунд. Потом поднялся, подошёл к ней, вынул из кармана маленькую, изящную заколку — серебряную, с голубым камнем, который светился в полумраке. — Это заколка моей матери, — сказал он. — Она носил её в волосах. Всегда. Я нашёл её в старом сундуке, когда мне было десять. Хранил всё это время. Он протянул её Гермионе. — Возьми, — сказал он. — Она тебе подойдёт. Гермиона взяла заколку. Камень был холодным, но в нём чувствовалась магия — тёплая, мягкая, как прикосновение матери. — Том, — прошептала она, — я не могу... — Можешь, — перебил он. — Ты — единственная, кому я могу это отдать. Она встала, подошла к нему и обняла. Крепко, прижавшись лицом к его плечу. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что ты есть. Гермиона сжимала в ладони серебряную заколку и чувствовала, как от неё исходит тепло — не магическое, а какое-то человеческое, живое. То самое тепло, о котором говорил Томас. То, что его мать оставила ему, умирая в приюте. — Ты уверен? — спросила она, поднимая на него глаза. — Это же память о твоей матери... — Я уверен, — ответил он, и в его голосе не было сомнений. — Она бы хотела, чтобы её носил кто-то, кто... — он запнулся, подбирая слова, — кто умеет чувствовать. Гермиона хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Том протянул руку, взял заколку из её пальцев и сделал шаг ближе. — Повернись, — сказал он тихо. Она повернулась, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. Его пальцы коснулись её волос — осторожно, почти благоговейно, — и начали собирать короткие пряди в маленький, аккуратный пучок на затылке. Заколка щёлкнула, закрепляя их, и Гермиона почувствовала лёгкую тяжесть серебра у себя на голове. — Готово, — сказал он. Она повернулась к нему лицом. Его глаза — чёрные, бездонные — смотрели на неё так, как будто она была единственным человеком в мире. — Тебе идёт, — сказал он, и это были не просто слова. Это было признание. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но он не дал. Его рука скользнула по её щеке, пальцы зарылись в короткие волосы у виска, и он наклонился — медленно, давая ей время отстраниться, если она захочет. Она не захотела. Его губы коснулись её губ — мягко, почти невесомо, как в первый раз. Но потом поцелуй углубился, стал жарче, требовательнее. Его язык скользнул в её рот, встретился с её языком, и она застонала — тихо, почти неслышно. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде был вопрос. — На ковёр? — прошептал он. — На ковёр, — ответила она. Он усадил её на мягкий ковёр перед камином — старый, персидский, с вытертым ворсом, который помнил ещё его деда. Свет от огня танцевал на стенах, отбрасывая на них пляшущие тени. В комнате было тепло и уютно, как в мире, где не существовало ни Малфоев, ни метки, ни Гриндевальда. Он опустился сверху, нависая над ней, опираясь на руки по обе стороны от её головы. Его лицо было в нескольких дюймах от её, и она видела каждую ресницу, каждую родинку, каждый едва заметный шрам на его бледной коже. — Ты знаешь, что я чувствую к тебе? — спросил он, и голос его был низким, хриплым. — Что? — прошептала она. Он не ответил. Вместо этого он наклонился и поцеловал её — ещё раз, но уже иначе. Глубоко. Медленно. Смакуя каждое движение, каждое касание, каждый вздох. Она обхватила его руками за шею, притягивая ближе, и почувствовала, как его тело — твёрдое, горячее — прижимается к её, вжимая в мягкий ворс ковра. — Том, — прошептала она, отрываясь от его губ. — М? — он коснулся губами её шеи, ключицы, того места, где бился пульс. — Ты — моя магия. Он поднял голову и посмотрел на неё — долго, пристально, как будто видел её в первый раз. В его чёрных глазах горел огонь — не тот, холодный, который она видела у него с другими. Другой. Тёплый. Живой. — А ты — моя, — сказал он, и в этих словах не было собственничества. Только правда. Он медленно расстегнул её платье — пуговица за пуговицей, — касаясь губами каждого нового участка кожи, который открывался его взгляду. Она выгибалась под ним, вцеплялась пальцами в его волосы, и не решалась открыть глаза. — Смотри на меня, — прошептал он. Она открыла глаза. На её левом ребре, прямо над сердцем, чернела метка Малфоя — единственное тёмное пятно на её бледной коже. Он наклонился и поцеловал её — губами, языком, как будто хотел выжечь её не болью, а чем-то другим. — Я сниму её, — сказал он, и в голосе его звучала клятва. — Клянусь. — Я знаю, — ответила она. Он вошёл в неё — медленно, осторожно, давая ей время привыкнуть, приспособиться. Она вскрикнула — негромко, скорее удивлённо, чем от боли, и обхватила его руками за шею, притягивая ближе. Он двигался в ней — медленно, ритмично, как приливы и отливы. Её тело растворялось в тепле, в ощущении его кожи, его дыхания, его сердца, которое билось где-то рядом, в унисон с её. — Ты — мой дом, — прошептала она, не понимая, как эти слова вырвались из её груди. Он замер на секунду — только на секунду, — а потом его движения стали быстрее, глубже, жарче. — И ты — мой, — повторил он, и в его голосе звучала такая искренность, которой она никогда не слышала у него раньше. Она кончила первой — не от его движений, от его слов, от того, что он сказал «ты — мой» так, как будто это было самое важное признание в его жизни. А он кончил следом — беззвучно, только пальцы впились в её бёдра, и дыхание стало прерывистым, и она почувствовала, как его тело напряглось и обмякло одновременно. Они лежали на ковре, переплетённые, мокрые от пота, пахнущие дымом и друг другом. Камин догорал, отбрасывая последние красные отсветы на их лица. За окном падал снег. Гермиона провела пальцем по его груди — там, где билось сердце. — Том, — позвала она. — М? — Ты не передумаешь? Завтра? Или через неделю? — Я никогда не передумываю, — сказал он, целуя её в лоб. — Я просто делаю следующий шаг. Она улыбнулась. И закрыла глаза.

***

Томас Гонт сидел в своей лаборатории и смотрел на огонь. Лаборатория находилась в подвале замка — туда, где когда-то древние маги варили зелья и проводили ритуалы. Стены здесь были сложены из грубого камня, покрытого вековой копотью, и пахло здесь травами, металлом и чем-то ещё — древним, забытым, почти живым. На столе стояли колбы, мензурки, ступы с пестиками, а в углу, на массивной каменной плите, тлели угли, отбрасывая на стены багровые отсветы. Томас сидел на старом деревянном стуле, опираясь на клюку, и смотрел на пробирку с кровью, которую взял у Гермионы сегодня утром. Кровь была тёмной, почти чёрной, но в ней мерцали золотые искры — те самые, которые он видел в её глазах, когда она смотрела на книгу. — Ну что ж, — пробормотал он, наливая кровь в медный котёл, который стоял на огне. — Посмотрим, действительно ли ты потомок Констанции. Он добавил несколько капель зелья — старого, тёмного, пахнущего полынью и временем, — и отступил на шаг. Котёл зашипел, задымился, и из него начал подниматься пар — серебристый, густой, похожий на туман над озером. Томас замер, вглядываясь в пар. Он медленно, очень медленно, начал принимать форму. Сначала очертания головы, потом плеч, потом длинного платья с широкими рукавами, потом лица. Женщина была высокой — выше любой, кого Томас когда-либо видел, — и в ней чувствовалась такая сила, что воздух в комнате стал тяжёлым, почти живым. Каштановые волосы. Волнистые, густые, длинные, доходившие до самых ягодиц — такие, какие носили в пятнадцатом веке. Платье тёмно-зелёное, с высоким воротником, расшитое серебряными нитями, которые мерцали в свете углей. Руки — тонкие, но сильные, с длинными пальцами, унизанными кольцами. Лицо. Томас смотрел на лицо и не мог отвести взгляд. Оно было похоже на лицо Гермионы — те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия губ. Но более взрослое. Более жёсткое. Более... древнее. Будто время оставило на нём свой след, но не сломало, а закалило. — Констанция, — прошептал Томас, и в голосе его прозвучало благоговение. Образ не двигался. Не говорил. Просто стоял посреди лаборатории, глядя на него пустыми, золотыми глазами, и ждал. Как будто знал, что он призвал её. — Ты — её потомок, — сказал Томас, обращаясь к пустоте. — Моя интуиция не подвела. Образ начал таять — медленно, как утренний туман под солнцем. Сначала исчезли глаза, потом лицо, потом плечи, потом платье. Остался только серебристый дым, который поднялся к потолку и растворился. Томас стоял неподвижно, глядя на пустой котёл, и чувствовал, как его старые руки дрожат. Где-то наверху, в гостиной, Гермиона сидела рядом с его внуком, и они не знали, что она — наследница той, кого боялись даже Малфои. — Береги её, Том, — прошептал Томас в пустоту. — Она может спасти нас всех. Или уничтожить. Он закрыл котёл, вытер руки о халат и пошёл наверх, опираясь на клюку. В коридоре было тихо. Только снег падал за окном, да где-то в гостиной тихо переговаривались двое. — Хех, молодёжь, — усмехнулся Томас, проходя мимо приоткрытой двери. И пошёл к себе.