Кружево из шрамов

Особняк Малфоев встретил Гермиону холодом, который невозможно описать словами. Это был не просто холод — это было живое, дышащее существо, которое обвивалось вокруг неё, как змея, проникало под кожу, в лёгкие, в самую глубину души. Он был в камне, в воздухе, в тенях, которые ползли по стенам, как пальцы мёртвых. Он был в молчании, которое давило на уши, в каждом шаге, который эхом разносился по пустым коридорам, в каждом взгляде портретов, которые смотрели на неё с высоты веков, с презрением, с отвращением, с тем самым выражением, с которым смотрят на насекомое, случайно заползшее в дом. Она стояла в центре холла, опустив голову, чувствуя, как её ботинки приросли к мраморному полу, как сердце стучит где-то в горле, готовое выпрыгнуть, разбиться о холодную, безжалостную красоту этого места. Она чувствовала, как запах старого дерева, воска и чего-то ещё — того самого, что она так хорошо помнила, — заполняет её лёгкие, сжимает их, не даёт дышать. Она снова была здесь. Снова в клетке. Снова вещью. Драко стоял рядом, сжимая её локоть так сильно, что кости хрустели. Его пальцы впивались в кожу, оставляя синяки, которые уже начинали проступать — тёмные, багровые, как предзнаменование. Он не говорил ни слова. Только улыбался — той самой улыбкой, которая означала: «Я победил. Ты моя. Снова». И это было хуже любой брани, хуже любого удара. Это было подтверждение того, что она никогда не сможет сбежать. Что она всегда будет здесь. Что свобода — это просто слово, которое она придумала, чтобы не сойти с ума. В дверях появился Артур Уизли. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, с папкой в руках, и не решался поднять глаза. Его голос дрожал, когда он произнёс: — Мистер Малфой, ваш сын привёл девочку. Люциус появился из тени — бесшумно, как призрак, как смерть, которая ждала её в конце коридора. Он был в домашнем халате, но его лицо, его походка, его взгляд — всё в нём кричало о власти. Он остановился напротив Гермионы, посмотрел на неё с ног до головы, и его губы искривились в брезгливой усмешке, которая резала её больнее любого ножа. — Отлично, — сказал он, и голос его был ледяным, как зимний ветер. — Оставьте нас. Артур исчез, как тень, растворился в коридоре. Драко нехотя отпустил её локоть и отошёл к стене, скрестив руки на груди. Он смотрел на неё с предвкушением — как смотрит кот на мышь, прежде чем выпустить когти, прежде чем разорвать её на части, прежде чем насладиться её страхом. — Гермиона Грейнджер, — произнёс Люциус, и её имя прозвучало в его устах как оскорбление, как плевок, как удар. — Ты думала, что сможешь сбежать? Думала, что Реддл защитит тебя? — Я не думала... — начала она, но он не дал ей договорить. — Ты ничего не делаешь, — перебил он, приближаясь к ней. — Ты только берёшь. Ты взяла книгу. Ты взяла магию. Ты взяла мою собственность и попыталась скрыться с ней. Ты — воровка. — Я не крала, — сказала она, и голос её дрожал, но в нём звучала сталь — та самая, которую она научилась носить в себе за годы рабства. — Книга не ваша. Она никогда не была вашей. Люциус замер. Его глаза — серые, холодные, пустые — впились в неё с такой силой, что она почувствовала, как воздух вокруг неё становится тяжелее, как стены начинают сжиматься, как потолок опускается, готовый раздавить её. — Смелая, — сказал он тихо, и в его голосе звучала угроза. — Ты всегда была смелой. Я думал, что я выбил из тебя эту дурь. Но, видимо, нет. Он шагнул к ней, и его рука взметнулась в воздух. Гермиона не успела отшатнуться — не было времени, не было сил, не было надежды. Удар обрушился на её лицо — резкий, хлесткий, смачный, как удар плетью. Голова мотнулась в сторону, во рту появился привкус крови — солёный, горький, металлический. Она почувствовала, как боль взрывается в скуле, как мир на секунду темнеет, как тело не слушается. — Ты думаешь, что имеешь право говорить со мной, грязь? — Люциус схватил её за волосы — короткие, которые она постригла, чтобы быть свободной, но которые теперь были в его руках, которые он сжимал, заставляя её смотреть на него, не давая отвести взгляд. — Ты — никто. Ты была никем. И ты умрёшь никем. Он ударил её снова. Второй удар пришёлся по скуле — та же сторона, та же боль, но сильнее, острее, как будто он хотел сломать её, раздробить кости, выбить из неё всё человеческое. Третий — по животу, туда, где метка Малфоя чернела над сердцем, пульсировала, как второй удар. Она согнулась, хватая ртом воздух, чувствуя, как лёгкие отказываются работать, как мир плывёт перед глазами, но он не остановился. Он бил её — холодно, методично, как будто она была мешком с песком, который нужно вытрясти до конца, как будто она была пустым местом, которое нужно заполнить болью. — Где книга? — спросил он, наклоняясь к её лицу, и его дыхание касалось её щеки — горячее, вонючее, оскорбительное. — Где она? — У Тома, — выдавила она, чувствуя, как кровь стекает по подбородку, капает на мраморный пол, оставляя тёмные, безобразные пятна. — Я не знаю, где он её спрятал. — Ложь, — Люциус ударил её ещё раз — по рёбрам, так, что она услышала хруст, — и она упала на колени, прижимая руки к животу, чувствуя, как ноги подкашиваются, как всё внутри переворачивается. — Ты знаешь. Ты всё знаешь. Ты была с ним. Ты делила с ним постель. — Мы не... — начала она. — Трахались? — закончил за неё Люциус, и его голос был низким, угрожающим, как рычание зверя. — Я знаю. Я чувствую это. Ты пахнешь им. Ты воняешь им. Он отступил на шаг, глядя на неё сверху вниз, как на насекомое, которое раздавили на его любимом ковре, как на вещь, которая сломалась, но всё ещё дышит. — Уведи её, — сказал он Драко. — В каморку. Я разберусь с ней завтра. Драко подошёл, схватил её за плечо — за то самое, которое уже болело, которое уже было в синяках, — и поднял с пола. Она шаталась, чувствуя, как мир плывёт перед глазами, как всё внутри неё кричит, но не может найти голос. — Иди, грязь, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание касалось её шеи — холодное, липкое, как змеиная кожа. — Ты не убежишь. Ты никогда не убежишь.

***

Каморка. Та же самая. Холодная, сырая, тёмная. Она лежала на голом полу, прижимая руки к животу, и чувствовала, как боль пульсирует в каждой клетке тела. На губах — вкус крови, на скуле — пульсирующий синяк, в груди — пустота. Та самая, которую оставил Том, когда забрал её магию. А теперь Люциус забрал её достоинство. И Драко заберёт всё, что осталось. Она закрыла глаза. Подумала о том, что могла бы сделать по-другому. Что могла бы не доверять Тому. Что могла бы не верить в его обещания. Что могла бы не открывать книгу, не находить медальон, не чувствовать себя живой впервые за десять лет. — Ты дура, — прошептала она в пустоту, и её голос был мёртвым, как камни вокруг. — Ты всегда была дурой. Дверь открылась. Она не слышала шагов — только скрип петель, только тяжелое дыхание, которое заполнило комнату, как ядовитый газ. Драко стоял на пороге, глядя на неё с тем же выражением, что и всегда. Голодный. Собственнический. Жадный. Как зверь, который учуял кровь. — Ты думала, что Реддл спасёт тебя? — спросил он, закрывая дверь за собой, и его голос был низким, хриплым, как у человека, который сдерживает себя с трудом. — Он использовал тебя. — Он обещал... — начала она, но он перебил её, подходя ближе, нависая над ней, как скала над обрывом. — Он обещал тебе свободу, да? — он усмехнулся — криво, жестоко, безжалостно. — Он обещал тебе всё, что ты хотела услышать. Но он не вернётся, Гермиона. Он никогда не вернётся. И ты останешься здесь. Со мной. Навсегда. Он опустился на колени рядом с ней, и его руки — грубые, нетерпеливые, собственнические — схватили её за плечи, прижимая к полу, так что холодные камни впились в её спину, как сотни ледяных ножей. — Ты моя, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание касалось её кожи, горячее и липкое, как змеиная кожа. — Ты всегда была моей. Она пыталась бороться — не ради победы, ради того, чтобы не сдаться, не умереть внутри, не стать тем, чем они хотели её видеть. Но силы оставили её. Люциус выбил из неё всё — волю, надежду, желание жить. Она чувствовала, как его руки рвут её платье, как ткань трещит и разрывается, открывая кожу холоду и боли. Она чувствовала, как его дыхание касается её груди, как он входит в неё снова и снова, и каждый раз это было как нож, как удар, как смерть, которая приходит медленно и растягивает агонию на бесконечные минуты. Она не кричала. Она не плакала. Только смотрела в потолок — в тот самый потолок, который видела каждую ночь все эти годы, каждая трещина, каждое пятно сырости, каждая тень, — и считала до десяти. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Когда он закончил, он поднялся — тяжело, как человек, который выполнил свою работу и теперь может идти дальше. Он поправил мантию, одёрнул манжеты, стряхнул пыль с колен. И посмотрел на неё сверху вниз — как на вещь, которую использовали и теперь можно выбросить. — Ты привыкнешь, — сказал он, и в его голосе не было сочувствия, только удовлетворение. — Все привыкают. Он вышел. Дверь закрылась за ним — медленно, со скрипом, который разрывал тишину, как нож. Замок щёлкнул. Она осталась одна. Она лежала на голом полу, глядя на дверь, за которой исчез Драко, и чувствовала, как боль — физическая, моральная, та, что внутри, — становится невыносимой. Она не плакала. Слёзы давно кончились. Только пустота — бездонная, холодная, вечная. Она повернулась на бок, поджала колени к груди, обхватила себя руками — в тщетной попытке согреться, защититься, сохранить себя. И закрыла глаза. За что? За что, Том? За что? Но ответа не было. Только тишина. Только холод. Только пустота. И голос в её голове — тихий, настойчивый, чужой — который шептал: «Ты никому не нужна. Ты никому не нужна. Ты никому не нужна». И она верила ему.

***

Особняк Паркинсонов был погружён в тишину. Тяжёлые портьеры из тёмно-бордового бархата были задёрнуты, свечи в канделябрах догорали, оплывая воском, а в камине дотлевали последние угли, отбрасывая на стены багровые отсветы. В доме пахло старым деревом, дорогими духами и чем-то ещё — тем самым запахом страха, который въедается в стены, когда человек знает, что за ним придут. Лорд Паркинсон сидел в своём кабинете, сжимая в руке бокал с огневиски, который давно остыл. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он не спал уже третью ночь — всё ждал. Знал, что Гриндевальд придёт. Вопрос был только в том, когда. Алия стояла у окна, глядя в темноту, и её пальцы, сжимавшие край бархатной портьеры, дрожали. Она слышала, как муж ходит по комнате, как стучит его сердце, как воздух становится тяжелее с каждой минутой. Она знала, что это не просто визит. Это была казнь. Дверь распахнулась без стука. Гриндевальд вошёл в комнату, и воздух вокруг него стал другим — тяжёлым, давящим, как перед грозой. Он был в белом плаще, накинутом поверх тёмного камзола, и его лицо — красивое, страшное, с разноцветными глазами — освещалось лишь отблеском умирающего камина. — Здравствуйте, Паркинсоны, — сказал он, и его голос был тихим, почти ласковым, но от этой ласковости кровь стыла в жилах. Лорд Паркинсон вскочил, опрокинув бокал. Стекло разбилось, и тёмно-янтарная жидкость растеклась по столу, пачкая бумаги, пачкая его дрожащие руки. — Гриндевальд, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Что вам нужно? Я... — Молчать, — тихо сказал Гриндевальд, и в его голосе прозвучала такая сила, что лорд Паркинсон замолчал на полуслове, не смея дышать. — Я пришёл не за тобой. Я пришёл за ней. Он посмотрел на Алию. Она стояла у окна, прижав руку к груди, и её лицо было белым, как мел. — Алия, — произнёс Гриндевальд, и в его голосе появилась странная, почти человеческая нотка. — Ты знаешь, где она? — Кто? — прошептала Алия, хотя знала ответ. — Гермиона Грейнджер, — сказал Гриндевальд, приближаясь к ней. — Ты знаешь, где она. Твоя племянница, Пэнси, видела её в Малфой-мэноре. Ты знаешь, где она. — Я не знаю, — сказала Алия, и голос её дрожал, но в нём звучала сталь. — Я не знаю, где она. Гриндевальд посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл глаза на лорда Паркинсона, который стоял за столом, сжимая край столешницы так, что костяшки его пальцев побелели. — Паркинсон, — сказал Гриндевальд, и его голос был ледяным. — Ты знаешь, что я могу сделать с тобой. С твоей женой. С твоим сыном. С твоим домом. Ты знаешь, что я могу сжечь всё это дотла, и никто даже не вспомнит твоего имени. Лорд Паркинсон открыл рот, но не издал ни звука. Только смотрел на Гриндевальда с ужасом, который невозможно было скрыть. — Я помогу вам, — сказал он наконец, и голос его дрожал. — Я помогу вам найти её. Только... только не троньте мою семью. Гриндевальд усмехнулся — холодно, безрадостно. — Умный выбор, — сказал он. — Ты будешь моим человеком в Малфой-мэноре. Ты будешь следить за ней. Когда она появится, ты дашь мне знать. — Но она в Мэноре, — сказал лорд Паркинсон. — Она там. Гриндевальд замер. Его глаза — один голубой, другой чёрный — вспыхнули холодным огнём. — Она в Мэноре? — переспросил он. — Да, — кивнул лорд Паркинсон. — Я слышал, как Люциус говорил об этом. Гриндевальд молчал несколько секунд. Потом на его лице появилась улыбка — та самая, от которой у Алии побежали мурашки по спине. — Отлично, — сказал он. — Я приду за ней. Скоро. Он развернулся, направляясь к двери, но на пороге остановился и обернулся. — И помните, — сказал он, оглядывая их обоих — лорда Паркинсона, который стоял, как приговорённый, и Алию, которая сжимала портьеру так, что ткань трещала, — если вы предупредите её, я убью вас всех. Медленно. Без возможности сбежать. Он вышел. Дверь за ним закрылась. Лорд Паркинсон рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Алия стояла у окна, глядя в темноту, и её сердце билось так сильно, что она слышала его стук. — Что мы наделали? — прошептал лорд Паркинсон. — Что мы наделали? Алия не ответила. Она смотрела на звёзды, которые мерцали в ночном небе, и думала о том, что Гриндевальд придёт за Гермионой. И что никто — даже Том Реддл — не сможет её защитить. — Мы сделали то, что должны были, — сказала она наконец. — Чтобы выжить. Лорд Паркинсон поднял на неё глаза, и в них было отчаяние. — Мы предали её, — сказал он. — Мы предали девчонку, которая никому не сделала зла. Алия повернулась к нему, и в её взгляде была такая же пустота, как в глазах Гриндевальда. — Выживание, — сказала она. — Мы выбрали выживание.

Замок Гонтов.

В замке Гонтов было тихо. Слишком тихо для того места, где ещё вчера звучал смех, где пахло надеждой, где Гермиона впервые за многие годы чувствовала себя живой. Том стоял у камина. Огонь плясал в его чёрных глазах, отбрасывая на бледное лицо красные, пульсирующие отсветы, которые делали его похожим на демона. В руке он держал медальон Констанции — тот самый, который она носила на груди, тот самый, который она нашла в ледяном озере, тот самый, который связал её с древней магией, с её прошлым, с её надеждой. Он сжимал его так крепко, что золото впивалось в кожу, оставляя красные следы на бледной ладони. За его спиной стоял Томас. Старый, сгорбленный, опирающийся на клюку, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Он смотрел на внука с болью, с гневом, с отчаянием — и с такой любовью, которая не могла понять, как тот, кого он вырастил, мог стать таким. — Не нужно было тебе её отдавать, — сказал Томас, и голос его дрожал. — Она же не вещь. Она живой человек. Том усмехнулся — коротко, холодно, безжизненно, как будто он слышал это уже тысячу раз и ему надоело повторять одно и то же. — Мне плевать, — сказал он, и его голос был ровным, как сталь. — Я вернул её хозяевам. Она была их собственностью. Я просто восстановил справедливость. — Ты не восстановил справедливость, — сказал Томас, делая шаг вперёд, опираясь на клюку. — Ты предал её. Ты предал ту, кто верила тебе. Кто смотрела на тебя как на человека. Ты нужен ей, Том. Она не выживет там. Они убьют её. — Мне наплевать на неё, — сказал Том, и в его голосе появилась та самая ледяная насмешка, которую Томас так хорошо знал. — Она рабыня. Грязь. Она ничего не значит. Томас смотрел на него, и в его глазах — мутных, усталых — появилась такая боль, какую Том никогда не видел. — Ты стал чудовищем, — прошептал Томас. — Ты стал хуже, чем твой отец. Том медленно положил медальон в карман и подошёл к столу. Его движения были плавными, точными, как у хищника, который знает, что он — хозяин положения. — Ты думаешь, я сделал это случайно? — спросил он, и его голос был низким, спокойным, почти ласковым. — Ты думаешь, я просто отдал её Малфоям, потому что мне стало скучно? Томас замер. Его рука, сжимавшая клюку, дрогнула. — Это был мой план, — сказал Том, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — С самого начала, с того самого дня, как я увидел её в Малфой-мэноре. Я понял, что с ней что-то не так. Её магия, книга, медальон — всё это было связано. И чтобы я мог безопасно использовать эти артефакты, мне нужно было связаться с ней. Нити магии, которые я протянул между нами, когда обучал её, когда прикасался к ней, когда... — он запнулся, но только на секунду, — когда спал с ней. Я объяснил её магию с собой. Её тело теперь связано с моей магией. Она — пустая оболочка. Марионетка, которая не может даже вздохнуть без моего разрешения. Томас покачнулся. Его лицо стало серым, как пепел, и он опустился на рядом стоящий стул, держась за сердце, чувствуя, как оно бьётся где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Ты лишил её магии, — прошептал Томас, и в его голосе звучало отчаяние. — Ты забрал у неё всё. — Верно, — сказал Том, и в его голосе не было сожаления. — Я забрал то, что принадлежит нам, чистокровным. Она — грязнокровка. Она не имела права на эту силу. Я просто вернул всё на свои места. — Она любила тебя, — сказал Томас, и слёзы — первые слёзы за много лет — потекли по его морщинистым щекам. — Она верила тебе. Она открыла тебе своё сердце. А ты... — Я сделал то, что должен был, — перебил Том, и в его голосе появилась сталь. — Любовь — это слабость. Я не могу позволить себе быть слабым. Никогда. — Ты — чудовище, — сказал Томас. — Ты хуже, чем Малфои. Ты хуже, чем Гриндевальд. Они хотя бы не притворяются. А ты... ты играл с ней, как кошка с мышью. Ты дал ей надежду, а потом разбил её. Том молчал. Он смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, и его лицо было непроницаемым, как маска. — Ты не прав, — сказал он тихо. — Я дал ей то, чего она заслуживала. Я дал ей шанс быть полезной. И она была полезной. Теперь всё кончено. Он развернулся и вышел из комнаты, оставив Томаса одного. Старик сидел в кресле, глядя на огонь, и чувствовал, как мир рушится. Как его внук, которого он вырастил, которого он любил, превратился в того, кого он боялся всю свою жизнь. — Ты стал пустым, Том, — прошептал он в пустоту. — Ты стал пустым, как этот замок. Но ответа не было. Только тишина. Только холод. Только пустота.

26 июля 1945 года

Малфой-мэнор.

День помолвки Драко и Астории

Лето в Малфой-мэноре было душным. Воздух дрожал над каменными дорожками, травы в саду поникли от зноя, и даже портреты предков на стенах казались уставшими, их покрасневшие лица выражали недовольство. Но сегодня в поместье царило оживление — слуги сновали по коридорам, эльфы хлопотали на кухне, а в бальном зале уже расставляли столы для приёма в честь помолвки Драко Малфоя и Астории Гринграсс. Гермиона стояла у окна в своей каморке, глядя на сад, который был таким зелёным и живым, таким чужим и далёким. Прошло пять месяцев с того дня, как она вернулась в Мэнор. Пять месяцев боли, унижений и пустоты. Она научилась не чувствовать. Научилась улыбаться, когда нужно, и молчать, когда хотелось кричать. Она стала тенью — серой, незаметной, безликой. На ней было платье, которое ей принесли утром — простое, серое, с длинными рукавами, которые скрывали синяки на её руках. Волосы, отросшие до плеч, были собраны в небрежный пучок. Она выглядела как служанка — и она была служанкой. Всегда. — Гермиона! — раздался голос Агаты из коридора. — Иди сюда! Нужно помочь с серебром! Она вздохнула и вышла из каморки. Бальный зал был украшен белыми лилиями и серебряными лентами. Слуги расставляли приборы, поправляли скатерти и проверяли, чтобы всё было идеально. Гермиона работала рядом с Дотти и Мэйзи, стараясь не думать о том, что сегодня Драко объявит о своей помолвке. Она знала, что это не изменит ничего. Он всё равно будет приходить к ней по ночам. Он всё равно будет сжимать её плечи, шептать грязные слова и делать то, что делал всегда. Астория Гринграсс будет его женой. А Гермиона останется его игрушкой. Она стояла у стола, поправляя салфетки, когда услышала за спиной шаги. — Гермиона. Голос Драко был низким, вкрадчивым, как всегда. Она замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Хозяин, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне нужно работать. — Ты всегда работаешь, — сказал он, подходя ближе, и его рука легла на её талию. — Сегодня особенный день. Ты должна быть рядом со мной. — Хозяин, — повторила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пожалуйста... Он развернул её к себе, и его серые глаза смотрели на неё с тем же голодным выражением, что и всегда. — Не волнуйся, — сказал он, наклоняясь к её уху, и его дыхание касалось её кожи — горячее, липкое, как змеиная кожа. — Я всегда найду время для тебя, Гермиона. Ты поедешь со мной, когда я женюсь на Астории. Ты будешь моей. Всегда. Она хотела отшатнуться, но он держал её крепко. Его руки скользнули по её плечам, и он снял верх её платья, обнажая ключицы и плечи. С ткань упала, и он сжал её грудь — грубо, требовательно, как будто она была вещью, которой он мог пользоваться когда угодно. — Пожалуйста, — прошептала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Не надо. Не здесь. Пожалуйста... — Тихо, — сказал он, прижимая её к себе, и его губы коснулись её шеи. — Ты же знаешь, я люблю, когда ты молчишь. Она закрыла глаза. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться. Умереть. Но она не могла. Она была жива — и она была его. Он отпустил её так же внезапно, как и схватил, и отошёл на шаг, поправляя свою идеальную причёску. — Приведи себя в порядок, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Ты нужна мне на приёме. И чтобы ты улыбалась. Поняла? — Да, хозяин, — сказала она, и её голос был мёртвым. Он ушёл, и она осталась стоять у стола, прижимая руки к груди, чувствуя, как платье висит на плечах, как кожа горит от его прикосновений, как внутри неё всё рушится. Она подняла платье, застегнула пуговицы и вытерла слёзы, которые текли по её щекам. — Ты справишься, — прошептала она в пустоту. — Ты справишься. Но она не верила в это.

***

Бальный зал Малфой-мэнора сиял огнями. Тысячи свечей отражались в хрустальных люстрах, рассыпаясь по стенам золотыми искрами, которые делали даже самые тёмные углы светлыми и праздничными. Воздух был тяжёлым от духов, шампанского и фальшивых улыбок. Гости в дорогих мантиях и платьях двигались по залу, как тени, шептались, смеялись, пили — и никто не замечал её. Серую тень у стены, которая держала поднос с бокалами и смотрела на них пустыми глазами. Гермиона стояла в углу, стараясь быть незаметной. Платье — простое, серое, с длинными рукавами, которые скрывали свежие синяки, — сливалось с тенями, делая её почти невидимой. Волосы были собраны в небрежный пучок, выбивающиеся пряди падали на лицо. Она смотрела на гостей, которые кружились в танце, смеялись, пили, и не чувствовала ничего. Только пустоту. Она уже начала привыкать к ней. Драко появился из толпы, как хищник, который учуял добычу. На нём была идеально сидящая чёрная мантия, волосы зачёсаны назад, на губах — та самая улыбка, которая означала: «Ты моя, и ты никуда не денешься». Он подошёл к ней, обошёл сзади, и его рука легла на её поясницу — так небрежно, так собственнически. — Ты прекрасно выглядишь сегодня, Гермиона, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание касалось её кожи — горячее, липкое, как всегда. — Я люблю, когда ты в этом платье. Она не ответила. Только сжала поднос так, что костяшки пальцев побелели. Драко усмехнулся и, проходя мимо, сжал её ягодицу — резко, грубо, так, что она вздрогнула. Но не издала ни звука. — Не стесняйся, — сказал он, проходя дальше, и его голос был низким, вкрадчивым. — Я знаю, что ты любишь это. Она смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Отвращение. Злость. Бессилие. Она перевела взгляд на Асторию Гринграсс, которая стояла в центре зала, сияя в белом платье, как настоящая невеста. Она не знала, что её жених делал со служанкой прошлой ночью. Она не знала, что он говорил ей. Она не знала, что он сделает с ней после свадьбы. Гермиона хотела предупредить её. Но знала, что никто не поверит грязнокровке. Драко вернулся через несколько минут. Он остановился за её спиной, и его губы коснулись её шеи — сначала мягко, почти нежно, а потом он укусил её, оставляя красный след, который будет гореть ещё несколько дней. — Не надо, — прошептала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Тише, — сказал он, и его рука скользнула под платье, сжимая её бедро. — Никто не видит. Только я. Она закрыла глаза. — Хозяин, прошу... — начала она, но он перебил её. — Ты знаешь, я люблю, когда ты сопротивляешься, — сказал он, и его пальцы впились в её кожу. — Это делает игру интереснее. Он ушёл так же внезапно, как и появился, оставляя её одну у стены, с красным следом на шее и пустотой в груди. Гермиона поднесла руку к шее, чувствуя, как кожа горит. Слёзы душили её, но она не плакала. Она не могла. Она научилась не плакать. Она подняла глаза и увидела его. Том стоял у входа в бальный зал, и его чёрные глаза скользили по гостям, как будто он искал кого-то. Рядом с ним стояла Исабела — на её пальце блестело обручальное кольцо. Она была красивой, ухоженной, с идеальной улыбкой и дорогим платьем. Она смотрела на Тома с обожанием, и он улыбался ей той самой улыбкой, которую Гермиона когда-то считала своей. Гермиона замерла. Она смотрела на Тома, на Исабелу, на кольцо на её пальце, и внутри неё всё рушилось. Только не это. Только не он. Только не здесь. Только не сейчас. Она хотела отвернуться, но не могла. Её тело не слушалось. Она стояла у стены, как вкопанная, и смотрела на него, чувствуя, как слёзы — те самые, которые она так долго прятала, — снова подступают к глазам. Том посмотрел на неё. Его взгляд скользнул по её лицу, по её шее, по её плечам — и остановился на заколке, которую он подарил ей. Серебряная заколка. С голубым камнем. Символ его матери. Она была в её волосах, несмотря на всё. Гермиона не знала, зачем надела её сегодня. Может быть, чтобы вспомнить. Может быть, чтобы напомнить себе, что она была свободна. Может быть, чтобы показать ему, что она не сломалась. Том смотрел на заколку долго, очень долго. Его лицо не изменилось. Только глаза — в них мелькнуло что-то. Тень? Воспоминание? Или сожаление? Он перевёл взгляд на её шею — туда, где алел след от укуса Драко. Его глаза потемнели. Гермиона не отвела взгляда. Она смотрела на него, и в её глазах было всё — боль, ненависть, надежда, которая уже не умирала, а жила где-то глубоко внутри, несмотря ни на что. Исабела что-то сказала Тому, потянула его за рукав. Он повернулся к ней и улыбнулся — той самой улыбкой, которую Гермиона знала так хорошо. — Что ты там увидел, милый? — спросила Изабела, и голос её был сладким, как патока. — Ничего, — ответил Том. — Просто служанка. Он увёл её в центр зала, оставляя Гермиону одну у стены. А она стояла и смотрела им вслед, сжимая в руках пустой поднос, и чувствовала, как слёзы текут по её щекам. Тихо. Беззвучно. Как она научилась. Она коснулась заколки в своих волосах и закрыла глаза. — Ты предал меня, — прошептала она в пустоту. — Ты предал меня. Но он не слышал. Он уже был далеко, в кругу тех, кто считал её грязью. А она стояла у стены одна, и её сердце разбивалось снова.

***

Бальный зал Малфой-мэнора был похож на золотую клетку — красивую, сверкающую, но смертельно опасную для тех, кто в ней оказался не по своей воле. Тысячи свечей отражались в хрустальных люстрах, рассыпаясь по стенам миллионами искр, которые танцевали на лицах гостей, делая их похожими на восковые фигуры в музее. Воздух был тяжёлым от запаха дорогих духов, старого дерева и сладкого шампанского, которое лилось рекой, заставляя людей забывать о том, кто они есть на самом деле. Гости кружились в медленном вальсе, их лица были размытыми, как акварельные пятна на картине, которую никто не хотел заканчивать. Смех, шёпот, звон бокалов — всё это сливалось в один непрерывный гул, который давил на уши и мешал думать. Гермиона стояла у стены, держа в руках пустой поднос, и смотрела на это всё, как на чужую жизнь. Она была здесь, но её не было. Она научилась отключаться — уходить внутрь себя, туда, где никто не мог до неё добраться, где её никто не мог тронуть. Там, внутри, она была свободна. Там, внутри, она ещё дышала. Но с каждым днём это пространство становилось всё меньше, всё теснее, и она чувствовала, что скоро оно исчезнет совсем, и тогда она останется одна с пустотой. Её серое платье сливалось с тенями, делая её почти невидимой среди ярких цветов, которыми были одеты гости. Она была тенью среди света, пустым местом среди роскоши. Синяки на руках пульсировали в такт сердцу, напоминая о том, что она — вещь. Что у неё нет права на чувства. Что её тело принадлежит Малфоям, и она ничего не может с этим сделать. Драко больше не приставал к ней — он был занят своей невестой и гостями, которые поздравляли его с помолвкой. Он стоял рядом с Асторией Гринграсс, красивой и беззаботной, и улыбался той самой идеальной улыбкой, которую она знала так хорошо. Но Гермиона всё равно чувствовала его взгляд на своей спине, на своей шее, на своих руках. Он следил за ней, как змея, которая не упускает жертву из виду, как охотник, который знает, что добыча никуда не денется. Она перевела взгляд на вход в бальный зал, и её сердце сжалось, как в тисках. Там стоял Том. С Изабелой. С обручальным кольцом на её пальце. Он был в идеально сидящей чёрной мантии, его лицо было непроницаемым, как мраморная маска, но его глаза — эти чёрные, бездонные глаза, которые она так хорошо знала, — скользили по залу, ища что-то. Что-то, чего он не мог найти. Или не хотел признавать. Она видела, как Изабела прижималась к нему, как она смеялась, как она смотрела на него с обожанием. Она видела кольцо на её пальце — маленькое, бриллиантовое, идеальное. И чувствовала, как нож поворачивается в её груди. Она смотрела на Тома, на Изабелу, на их счастливые лица, и внутри неё всё рушилось. Она думала о том, как он обещал ей свободу. Как он дарил ей заколку своей матери. Как он говорил, что она не одна. Как он предал её. Как он назвал её марионеткой. Как он забрал её магию и отдал Малфоям. Она не могла больше оставаться здесь. Гермиона развернулась и выскользнула из бального зала, оставляя за спиной шум, смех и фальшивые улыбки. Она шла по коридору, не видя дороги, и чувствовала, как слёзы — те самые, которые она прятала так долго, — снова подступают к глазам. Коридор был пустым и тёмным. Только редкие свечи горели в старых канделябрах, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, которые делали его похожим на лабиринт, из которого нет выхода. Здесь было тихо — так тихо, что она слышала, как бьётся её сердце, как кровь стучит в висках, как собственное дыхание становится прерывистым. Она прислонилась к холодной каменной стене, закрыла глаза и почувствовала, как внутри неё всё рушится. Она хотела закричать, но не могла — голос застрял в горле. Она хотела убежать, но ноги не слушались. Она хотела забыть, но память была сильнее. Где-то в конце коридора раздались голоса. Тихие, но напряжённые. Она замерла, прислушиваясь, и узнала один из них. — Послушай, Гарри, — говорил он, и в его голосе звучало отчаяние, смешанное с усталостью. — Нас убьют, если узнают, что мы контактировали с грязнокровкой. Пойми, мой отец ждёт не дождётся, когда Люциус повысит его. Если мы влезем в это дело, он потеряет работу. Мы потеряем всё. Ты не понимаешь, что это значит — жить в страхе. Смотреть на отца, который сгибается под тяжестью Малфоев, и знать, что ты ничего не можешь сделать. — Может, пора жить своей головой, Рон? — ответил другой голос, молодой, но твёрдый. — Не только отцовской. Если мы будем делать то, что говорят Малфои, мы никогда не будем свободны. Мы будем их вещами навсегда. — Ты не поймёшь, Гарри, — сказал первый голос, и в нём звучала горечь. — Мы, Уизли, много лет работаем на Малфоев. Ты не знаешь, как это — когда каждая копейка на счету, когда отец приходит домой и говорит, что его могут уволить, если мы не будем делать то, что они скажут. Ты не знаешь, как это — жить в страхе. — Рон, ты забыл, — сказал второй голос, и в нём появилась сталь. — Я — сын грязнокровки. Моя мать живёт не хуже, чем эти девицы-аристократки. И она не боится. Она не боится, потому что знает — страх делает нас слабыми. Только правда делает нас сильными. Гермиона стояла за углом, слушая их. Внутри неё что-то дрогнуло. Она шагнула вперёд, и её голос прозвучал в тишине, как удар колокола: — Извините, молодые люди, что отвлекаю вас, но вас очень хорошо слышно. Они замерли. Оба разом повернулись к ней, и в их взглядах мелькнуло удивление, смешанное с настороженностью. Она увидела их лица в тусклом свете свечей — одного рыжего, веснушчатого, с глазами, которые выражали тревогу и злость, и другого, с тёмными волосами, зелёными глазами и шрамом на лбу, который она где-то видела, но не могла вспомнить где. Гарри — тот, с зелёными глазами, — первым пришёл в себя. Он посмотрел на её серое платье, на синяки на её руках, на лицо, которое было бледным, как у призрака, и его взгляд смягчился. — Извините, — сказал он, и его голос был мягче, чем у его спутника. — Мы не хотели вас побеспокоить. — Ничего, — ответила она, и в голосе её звучала усталость, которая была старше её самой. — Мне кажется, я должна извиниться. Гарри протянул руку, и на его лице появилась дружелюбная, почти тёплая улыбка. — Меня Гарри зовут, — сказал он. — Гарри Поттер. А это, — он кивнул на рыжего, — Рон Уизли. — У меня есть голос, — сказал Рон, и в его голосе звучало раздражение, но в нём же читалась усталость. — Я Рон Уизли. Кстати, мы не хотели тебя обидеть, просто... — Просто я грязнокровка? — закончила за него Гермиона, и в её голосе не было гнева. Только усталость. Та самая, которая появляется, когда повторяешь одно и то же слишком много раз. — Я слышала это слово тысячи раз. Я привыкла. Рон хотел что-то сказать, но Гарри перебил его, глядя на Гермиону с любопытством, которое сменилось пониманием. — А как вас зовут? Гермиона помедлила. Её имя было единственным, что у неё осталось. Она произнесла его, чувствуя, как оно растворяется в тишине. — Гермиона. — Гермиона? — переспросил Гарри, и в его голосе звучало узнавание. — Гермиона Грейнджер? — Да, — сказала она, и в её голосе прозвучало удивление. — Откуда вы знаете? — Знакомая фамилия, — сказал Гарри, и его зелёные глаза загорелись. — Ты случайно не родственница Гектора Грейнджера? Гермиона нахмурилась. Имя было незнакомым, но она чувствовала, что оно что-то значит. — Гектор Грейнджер? — переспросила она. — Кто это? — Ну, муж Констанции, — сказал Гарри, и его голос звучал так, как будто он говорил о чём-то очевидном. Гермиона замерла. Внутри неё что-то дрогнуло. Констанция. Имя, которое она носила в своём медальоне, которое Томас произносил с благоговением, которое стало её проклятием и её надеждой. — Нет, — сказала она, и голос её дрожал, хотя она старалась, чтобы он звучал ровно. — Я не знаю, кто это. Гарри посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл глаза на Рона, который стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с подозрением, которое медленно сменялось любопытством. — Мне кажется, — сказал Гарри, — нам есть о чём поговорить. Гермиона опустила глаза. Она чувствовала, как внутри неё просыпается что-то, что она похоронила много лет назад. Надежда. Маленькая, слабая, но живая. — Может быть, — сказала она. — Но не здесь. Рон вздохнул, закатил глаза и отошёл к окну. — Я ничего не слышал, — сказал он, и в его голосе звучало смирение. Гермиона улыбнулась — впервые за много месяцев. Это была маленькая, дрожащая улыбка, но она была настоящей. — Спасибо, — сказала она, обращаясь к Гарри. — Не за что, — ответил он, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то, что она не могла разгадать. Может быть, сочувствие. Может быть, обещание. Может быть, просто человеческое тепло, которого она была лишена так долго. Они стояли в тишине, глядя на ночное небо через высокое окно, и чувствовали, как между ними возникает что-то новое. Что-то хрупкое и важное. Как будто мир остановился на мгновение, чтобы дать им шанс.

***

Ночь взорвалась криком. Он пришёл не как человек — как ураган, как чёрная стена, которая обрушилась на бальный зал, сметая всё на своём пути. Стекло в высоких окнах разлетелось вдребезги, и осколки дождём посыпались на мраморный пол, смешиваясь с кровью, с криками, с ужасом, который охватил гостей. Свечи погасли, и тьма заполнила комнату, как вода, которая заливает тонущий корабль. Только вспышки заклинаний разрывали темноту — зелёные, красные, серебряные, — и в этом хаосе, среди падающих тел и криков о помощи, Гермиона стояла в центре, как статуя, как призрак, не зная, куда бежать, что делать, кого звать. Гриндевальд появился из тьмы, как смерть, которая наконец пришла за своей жертвой. Его белый плащ развевался за спиной, хотя ветра не было, и в его разноцветных глазах горел холодный, торжествующий огонь. Он шёл через зал, не обращая внимания на падающих людей, на крики, на хаос, который он создал. Его взгляд был устремлён на неё — на Гермиону, которая стояла у стены, прижимая руки к груди, и чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле, как её ноги отказываются двигаться. — Ты думала, что спрячешься от меня, маленькая Грейнджер? — сказал он, и его голос был тихим, почти ласковым, но от этой ласковости кровь стыла в жилах. — Ты думала, что я не найду тебя? Гермиона не могла говорить. Она только смотрела на него и чувствовала, как внутри неё всё сжимается, как страх превращается в ледяной ком, который не даёт дышать. — Ты — моя, — сказал Гриндевальд, приближаясь к ней. — Твоя магия, твоя книга, твой медальон — всё это моё. И я заберу то, что принадлежит мне по праву. Он протянул руку, чтобы схватить её, но в этот момент что-то изменилось в воздухе. Тьма вокруг неё стала гуще, как будто кто-то создал защитную стену между ней и Гриндевальдом. Она обернулась, и увидела его. Том стоял в проёме двери, и его глаза горели красным огнём. Он смотрел на Гриндевальда с такой ненавистью, с такой яростью, которую она никогда не видела на его лице. Он был готов убить. Он был готов уничтожить. Он был готов пожертвовать собой, чтобы защитить её. — Не прикасайся к ней, — сказал Том, и его голос был низким, рычащим, как у зверя, который готов броситься в бой. Гриндевальд усмехнулся, повернувшись к нему. — Реддл, — сказал он, и в его голосе звучало презрение. — Ты думаешь, что можешь защитить её? Ты, который предал её? Ты, который отдал её Малфоям, как вещь? Том молчал. Но его глаза всё ещё горели красным. — Она не твоя, — сказал Гриндевальд. — Она никогда не была твоей. Она была моей с самого начала. Гриндевальд шагнул вперёд, и Том сделал то же самое, преграждая ему путь. Они стояли друг напротив друга, два тёмных мага, два хищника, и между ними была только пустота и тишина, которая была громче любого крика. Гермиона смотрела на них, чувствуя, как внутри неё что-то сжимается. Она не понимала, что происходит. Она не понимала, почему Том защищает её после того, как он предал её. Она не понимала, что он чувствовал на самом деле. Гриндевальд ударил первым. Зелёная вспышка вырвалась из его палочки, но Том отразил её одной лишь силой мысли, и заклинание разбилось о невидимую стену, рассыпавшись на сотни искр. — Ты сильнее, чем я думал, — сказал Гриндевальд, и в его голосе звучало удивление. — Но тебе не победить меня. Он поднял палочку, и Том приготовился к бою, но в этот момент Гермиона услышала крик. Она обернулась и увидела, как Гарри и Рон бегут к ней, их палочки направлены на Гриндевальда. — Гермиона, беги! — закричал Гарри, и его голос был твёрдым, как сталь. Она не знала, что делать. Она не знала, кого слушать. Но её тело двигалось быстрее, чем её разум. Она побежала, и Гарри и Рон встали между ней и Гриндевальдом, создавая стену из магии. — Ты не получишь её, — сказал Гарри, и его зелёные глаза горели решимостью. Гриндевальд усмехнулся, глядя на них сверху вниз. — Два мальчика, — сказал он, и в его голосе звучало презрение. — Два мальчика думают, что могут остановить меня? Он взмахнул палочкой, и Гарри и Рон отлетели к стене, ударившись о камни. Но они поднялись, и их глаза горели яростью. Они не сдавались. — Беги! — закричал Рон, и его голос был хриплым. Гермиона побежала. Она бежала через разрушенный зал, через падающих людей, через крики и хаос. Она бежала, не оглядываясь, и чувствовала, как холодный воздух касается её лица. В коридоре было темно и пусто. Она бежала, не зная, куда идёт, чувствуя, как её ноги подкашиваются, как её сердце бьётся где-то в горле. Она остановилась у стены, прижимая руку к груди, и перевела дыхание. Вдруг она почувствовала, как что-то касается её плеча. Она обернулась, и перед ней стоял Том. Его лицо было бледным, в глазах всё ещё горел красный огонь, но он был жив. Он был здесь. — Ты в порядке? — спросил он, и его голос был хриплым. Она не ответила. Только смотрела на него, чувствуя, как внутри неё всё рушится. — Зачем ты это сделал? — спросила она, и в её голосе звучала боль. — Ты предал меня. Ты отдал меня им. Зачем ты защищаешь меня теперь? Том молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла понять. — Я не знаю, — сказал он наконец, и его голос был тихим. — Я не знаю, зачем я это делаю. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент сзади раздался звук шагов. Гарри и Рон подбежали к ней, их лица были запыхавшимися и взволнованными. — Гермиона, ты в порядке? — спросил Гарри, и его зелёные глаза были полны беспокойства. — Да, — сказала она, и её голос дрожал. — Я в порядке. Том сделал шаг назад, и его рука, которая всё ещё была на её плече, опустилась. Он хотел сказать что-то, но не мог. Он только посмотрел на неё — долго, пристально, как будто хотел запомнить каждую черту её лица. Потом он развернулся и исчез в темноте, оставляя её одну. Зал был разрушен. Люди плакали, кричали, молились о помощи. Слуги бегали с носилками, эльфы убирали разбитое стекло, а на полу, в центре зала, лежали тела — мёртвые и раненые, чьи лица были искажены ужасом. В центре этого хаоса стояла Нарцисса Малфой, прижимая руку к груди, и её лицо было белым, как мел. — Люциус, — прошептала она, и её голос был слабым, как у ребёнка. — Люциус... Она упала на колени, и её тело содрогнулось от боли. Люциус подбежал к ней, подхватил её, прижимая к себе, и его глаза были полны страха — того самого страха, который он прятал так долго. — Нарцисса, держись, — сказал он, и его голос дрожал. — Я сейчас вызову целителей... Но она уже не слышала его. Она только смотрела в потолок, на свечи, которые всё ещё горели, и чувствовала, как жизнь уходит из неё. Гермиона стояла у стены, глядя на эту сцену, и чувствовала, как внутри неё что-то рвётся. Она не знала, что чувствовать. Она не знала, что говорить. Она только стояла там, сжимая в руках пустой поднос, и смотрела на мир, который рушился вокруг неё. Том стоял у входа в бальный зал. Его мантия была порвана, на лице была кровь — чужая или своя, он не знал. Он смотрел на Гермиону, которая стояла у стены, и внутри него что-то оборвалось. Её заколка. Та самая, которую он подарил ей — серебряная, с голубым камнем, та, что принадлежала его матери. Она лежала на полу, рядом с разбитым бокалом, сверкая в свете свечей, как падающая звезда. Том наклонился и поднял её. Он держал её в руке, чувствуя, как её холод касается его кожи, и понял, что не может её выбросить. Не может оставить. Не может забыть. — Она принадлежала моей матери, — прошептал он в пустоту, и в его голосе звучала такая боль, которую он никогда не показывал никому. Изабела подошла к нему, её лицо было встревоженным, и она посмотрела на заколку в его руке. — Красивая заколка, Томми, — сказала она, и в её голосе звучала ревность. Том спрятал заколку в карман, и его лицо стало непроницаемым. — Езжай к себе, — сказал он, и его голос был холодным. — Я скоро буду. — Но милый... — начала она. — Изабела, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Я сказал, езжай к себе. — Ладно, я поняла, — сказала она, и в её голосе звучала обида. Она развернулась и ушла, оставляя его одного. Том стоял в разрушенном зале, глядя на Гермиону, которая стояла у стены, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Он понимал, что не может её отпустить. Не может забыть. Не может жить без неё. Он ушёл, сжимая в кармане её заколку, и оставляя за собой тишину.

***

Тьма рассеивалась медленно, как дым после пожара. Бальный зал Малфой-мэнора больше не был золотой клеткой — он стал руинами, полем битвы, где смешались крики, стоны и тихий плач. Стекло хрустело под ногами, мраморный пол был покрыт трещинами и тёмными пятнами крови, а в воздухе всё ещё витал запах озона и горелой магии. Свечи догорали, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, которые делали разрушенный зал похожим на сцену из кошмара. Гермиона стояла у стены, прижимая руки к груди, и смотрела на этот хаос пустыми глазами. Она не плакала. Она не дрожала. Она просто стояла там, как статуя, как призрак, который не знает, куда идти, что делать, кому верить. Её серое платье было испачкано пылью и кровью — не её, чужой, но от этого не легче. Волосы выбились из пучка и падали на лицо, скрывая синяки и ссадины, которые она получила во время нападения. Она слышала, как кто-то кричит в соседнем коридоре, как эльфы собирают раненых, как Люциус выкрикивает приказы, которые никто не слушает. Она видела, как слуги бегают с носилками, как гости, которые ещё могли двигаться, пытаются выбраться из зала, как портреты на стенах кричат о том, что «мир рушится». Но она не двигалась. Она не могла. Внутри неё была такая пустота, что даже страх исчез, растворился, оставив только холод и тишину. Она почувствовала его раньше, чем увидела. Том стоял в проёме двери, и его глаза — чёрные, бездонные — смотрели на неё с той же болью, которую она носила в себе. Он был ранен — на его лице была кровь, мантия была порвана, он тяжело дышал, как будто только что выбежал из битвы, в которой чуть не погиб. Но он смотрел только на неё. Он подошёл к ней, останавливаясь в нескольких шагах, и его голос был хриплым, когда он заговорил: — Гермиона. Она подняла на него глаза. В её взгляде не было гнева — только пустота, которая была хуже любого крика. — Что тебе нужно? — спросила она, и её голос был мёртвым. — Мне нужно поговорить с тобой, — сказал он, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Она усмехнулась — горько, безрадостно, как будто он сказал что-то смешное. — Ты хочешь поговорить со мной? — переспросила она. — После всего, что ты сделал? После того, как ты предал меня? После того, как отдал меня им? Том молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Сожаление? Боль? Или просто игра, ещё один способ манипулировать ею? — Я знаю, что ты не веришь мне, — сказал он. — И у тебя есть на это право. Но я должен тебе кое-что сказать. Должен объяснить. — Объяснить что? — спросила она, и её голос стал громче. — Что ты использовал меня? Что я была просто инструментом? Что моя магия была тебе нужна, чтобы открыть книгу? Я знаю это, Том. Я знаю всё. Он сделал шаг к ней, но она отступила, и в её глазах мелькнул страх. — Не подходи ко мне, — сказала она. — Не прикасайся ко мне. Ты потерял это право. Том замер. Его рука, которую он протянул к ней, опустилась. — Я не хочу тебя трогать, — сказал он, и его голос был тихим. — Я просто хочу сказать тебе, что я... Он не договорил. В воздухе раздался резкий хлопок, и Гарри появился между ними, его зелёные глаза горели решимостью. За его спиной стоял Рон, сжимающий палочку в дрожащей руке, и его лицо было бледным, но твёрдым. — Гермиона, — сказал Гарри, и его голос был твёрдым. — Нам нужно уходить. Гриндевальд может вернуться. Мы не можем рисковать. Гермиона посмотрела на него, потом на Тома, который стоял в нескольких шагах, сжимая кулаки и глядя на неё с болью, которую она не могла понять. — Я не могу, — сказала она, и её голос дрожал. — Я не могу оставить его... Он... — Он предал тебя, — сказал Рон, и его голос был грубым, но в нём звучала забота. — Ты сама это сказала. Ты не можешь ему доверять

Дом Поттеров.

Годрикова Лощина — ночь

Аппарация была жестокой. Гермиона почувствовала, как её тело выворачивается наизнанку, как мир вокруг неё сжимается и растягивается одновременно, как воздух становится густым и жидким, а потом — резкий рывок, и она упала на тёплую, мягкую землю. Она открыла глаза и увидела небо — тёмное, но уже не такое чужое, как в Малфой-мэноре. Здесь пахло иначе. Свежестью. Травой. Свободой. Воздух был чистым, без примеси страха и унижения, и она сделала глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то, чего у неё не было много лет. — Ты в порядке? — спросил Гарри, наклоняясь над ней, и его зелёные глаза были полны беспокойства. — Вроде, — ответила она, пытаясь встать. Руки дрожали, ноги подкашивались, но она заставила себя подняться, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в теле. Рон стоял рядом, переводя дух, и оглядывался по сторонам. — Добро пожаловать в Годрикову Лощину, — сказал он, и в его голосе звучала усталая гордость. — Дом Поттеров. Гермиона подняла голову и увидела дом. Он был не большим, не роскошным — обычным, уютным, с тёплым светом в окнах и садом, который цвёл, несмотря на ночь. Он пах домом. Теплом. Безопасностью. Тем, чего у неё не было много лет. — Пойдём, — сказал Гарри, протягивая ей руку. — Мои родители будут рады тебя видеть. Она взяла его руку, и он помог ей подняться. Дверь открылась, и Гермиона шагнула внутрь. И остановилась. В доме было тепло. Не так, как в Малфой-мэноре, где тепло исходило от каминов, но стены оставались холодными и чужими. Здесь тепло было везде — в воздухе, в деревянных половицах, в мягких креслах, в свете ламп, который был жёлтым и тёплым, как солнечный свет. Здесь пахло хлебом, мятой и чем-то сладким, что доносилось из кухни. Гермиона стояла на пороге, чувствуя, как её сердце бьётся быстрее. Она не привыкла к такому. К теплу. К уюту. К тому, что дом может быть не клеткой, а убежищем. — Проходи, — сказал Гарри, и его голос был мягким. — Чувствуй себя как дома. Она сделала шаг вперёд, но остановилась, когда из коридора вышла женщина. Она была красивой. Не той холодной, ледяной красотой, которую Гермиона привыкла видеть в Малфой-мэноре, а тёплой, живой. Рыжие волосы, падающие на плечи мягкими волнами, зелёные глаза, которые светились добротой, и улыбка, которая казалась такой искренней, что у Гермионы защипало в глазах. — Гарри, — сказала она, и её голос был нежным, как музыка. — Ты вернулся. — Мам, — сказал Гарри, подходя к ней и обнимая её. — Я привёл гостей. Женщина перевела взгляд на Гермиону, и её глаза расширились. Она увидела синяки, ссадины, разорванное платье, и в её взгляде мелькнула боль — не та, что бывает у Малфоев, а настоящая, живая боль, от которой у Гермионы перехватило дыхание. — Боже мой, — сказала она, подходя ближе. — Ты вся в крови. Кто тебя так? Гермиона отступила на шаг, инстинктивно защищаясь. Она привыкла к ударам, а не к сочувствию. — Всё в порядке, — сказала она, и её голос был сухим. — Нет, не в порядке, — сказала женщина, и в её голосе звучала твёрдость, которая была мягкой, но настойчивой. — Ты у меня в доме, и я не позволю, чтобы кто-то причинял тебе боль. Хочешь, я посмотрю твои раны? Гермиона смотрела на неё, и внутри неё всё сжималось. Она не привыкла к такой заботе. Она не знала, как на неё реагировать. — Я не хочу вас обременять, — сказала она, и её голос дрогнул. — Обременять? — женщина улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что Гермиона почувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Дорогая, ты не можешь меня обременить. Ты в моём доме, и это значит, что я буду заботиться о тебе. Позволь мне помочь тебе. Гермиона смотрела на неё, и внутри неё что-то начало таять. — Как вас зовут? — спросила она, и её голос был тихим. — Лили, — сказала женщина, и она протянула руку. — Лили Поттер. А это, — она кивнула в сторону мужчины, который появился в дверях кухни, — мой муж, Джеймс. Джеймс был высоким, с тёмными волосами, которые были такими же, как у Гарри, и глазами, в которых светилась добрая усмешка. Он был в старом свитере, испачканном чем-то, что выглядело как масло, и держал в руке кружку с чаем. — Добро пожаловать, — сказал он, и его голос был низким и тёплым. — Здесь ты в безопасности . Гермиона посмотрела на них — на Лили, которая смотрела на неё с такой заботой, что у неё перехватывало дыхание, и на Джеймса, который стоял рядом с женой, как стена, защищающая от всего мира. — Я не знаю, что сказать, — прошептала она. — Я не привыкла к этому. — Знаю, — сказала Лили, и она взяла её за руку — осторожно, как будто боялась спугнуть. — Но ты привыкнешь. Мы здесь, чтобы помочь тебе. Гермиона почувствовала, как слёзы текут по её щекам. Она не плакала много лет. Она забыла, как это — плакать от того, что кто-то проявляет к ней доброту. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — сказала Лили, и она обняла её. Гермиона позволила себе упасть в объятия. Она почувствовала, как тепло Лили окутывает её, и впервые за много лет позволила себе быть слабой. Она плакала — тихо, беззвучно, — но Лили держала её, не отпуская. Джеймс подошёл к ним и положил руку на плечо жены. — Пойдём, — сказал он тихо. — Она устала. Ей нужен отдых. Лили кивнула и отстранилась, но её рука всё ещё держала руку Гермионы. — Я покажу тебе, где ты будешь спать. — сказала она. Гермиона кивнула, чувствуя, как её ноги подкашиваются. Она позволила Лили вести себя по коридору, мимо фотографий на стенах, мимо книжных полок, мимо растений, которые цвели, несмотря на ночь. Комната была маленькой, но уютной. Светлая, с большим окном, выходящим в сад, с мягкой кроватью, на которой лежало пуховое одеяло, и с книгами, которые стояли на полке. — Я подобрала для тебя несколько книг, — сказала Лили, кивая на полку. — Я не знала, что ты любишь, но я подумала, что это может помочь тебе отвлечься. Гермиона смотрела на неё, и слёзы снова подступили к глазам. — Почему вы это делаете? — спросила она, и её голос дрожал. — Вы меня не знаете. Я для вас чужая. Лили подошла к ней и взяла её за руки. — Я делаю это, потому что знаю, что такое быть чужой, — сказала она. — Я знаю, что такое быть маглорождённой в этом мире. Я знаю, что такое быть слабой. И я знаю, что такое нуждаться в помощи. Я не позволю тебе страдать. Никогда. Гермиона смотрела на неё, и внутри неё что-то сломалось. Она обняла Лили и заплакала — громко, навзрыд, как ребёнок, который потерял всё и нашёл что-то, что он считал потерянным навсегда. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо. Лили держала её, гладя по голове, и шептала тихие слова утешения. — Ты не одна, — сказала она.