персервация

хопперу 29, у него теперь гордое звание офицера полиции, домик на окраине хоукинса — чуть побольше и чуть подороже прошлой квартиры — и лэнч с поседевшей матерью два раза в неделю по средам и воскресеньям (мать смотрит на него строгими глазами и требовательно спрашивает о внуках; хоппер только пожимает плечами и даже не скрывает, как ему похер) мать вполне ожидаемо долбит ему мозги по поводу жены и детей, а сам хоппер думает только, что у него возраст как раз подходящий для того чтобы наконец попробовать реализовать себя вдали от назойливо-требовательной матушки и её грандиозных планов, а не заниматься выводком мелких спиногрызов и скучной до оскомины на зубах женушкой. — джим, — женщина строго смотрит на него сквозь блестящие очки и её взгляд хопперу напоминает выражение глаз хищной птицы за секунду до того, как она схватит свою трепыхающуюся добычу и разорвёт её на клочки, — джим, тебе уже почти тридцать. когда ты уже остепенишься и прекратишь бегать от ответственности? джим только нелепо, словно мальчишка—подросток пожимает плечами, бросает несколько купюр возле нетронутой тарелки матери, фамильярно клюёт её в морщинистую щеку и сбегает покурить до того, как она успеет снова разразиться речью о его неблагодарности и безответственности. будь отец жив, он бы приструнил миссис хоппер. он сказал бы джиму: «ты, сынок, только через себя не переступай. в любви и в браке как на войне, а ты был на настоящей.» джим бы только с иронией развёл руками и напомнил бы отцу, что он с матерью развёлся когда ему было 15. «я, сынок, свою войну проиграл.» отец умер в сентябре прошлого года от инсульта; хоппер помнит что похороны проходили в солнечный, но уже по осеннему прохладный день; помнит, что почти спокойно смотрел на могилу отца, потому что знал: он уже свое отжил, он все успел; помнит джойс в длинной чёрной блузке и нежно-бедными веснушками на щеках, такими живыми, будто сейчас середина весны, а не начало осени. она стояла рядом, взяв его за руку и смотрела на разрытую могилу так, как смотрят матери на своих заснувших детей: с лёгкой грустью и навязчивым чувством, что её дитя вот вот очнется от сна. джойс. она кажется не меняется. сколько бы не прошло лет во взрослой женщине будет проглядываться бойкая смешная девчонка байерс, которая когда-то много лет назад впустила хоппера в свое сердце и совершенно незаметно пробралась в его собственное, опутала его, пустила корни так что не выдерешь, не вырвешь. хоппер иногда, когда ночью схватит приступ ядовитой паники, как мантру повторяет: «ты и я, байерс, держим друг друга на плаву», пока грудную клетку тиски не отпустят. вспоминает по кусочкам, заставляет себя дышать, цепляется за родной разрез глаз и каштановые прядки у висков: по три затяжки на двоих, пластырь, телефонный провод, его девочка, его джульетта… е г о и с т о р и я. дышит, раздирая горло пальцами и широко открывая глаза и вдруг как отрезвляющая пощёчина — не его. джойс ведь встречается теперь с этим смазливым мудаком лонни; парень работает младшим инжинером в какой-то мало-мальски популярной фирме, по традициям идеальной американской мечты копит на новую тачку и почти перебрался уже со всеми своими манатками в дом байерсов. он хоппера раздражает до сбитых до крови костяшек, до ярких скачущих точек перед глазами, до ноющенго раздражения где-то под рёбрами. лонни — олицетворяет то, что джим ненавидел в старшей школе, да и потом, впрочем, тоже: лощеный багатый красавчик, которому родители, позже футбольный тренер, а после и босс какой-нибудь крутой фирмы слишком многое позволяет. самоуверенный идиот, который привык жить на широкую ногу и получать десерт на блюдечке с золотой каемочкой. таких в старшей школе была уйма и хопперу всегда было похуй. но этот придурок лонни, он чем-то отличался, раз сумел как-то впечатлить джойс. она тоже таких самоуверенных футболистов терпеть не могла. прикрывала смешливо рот маленькой ладошкой и вечно травила шутки про то, что школьная команда питается десять раз в день чистым тестестероном и сильнодействующим расстворителем мужского эго. лонни хотелось набить рожу, просто расквасить нахуй, чтоб не смел больше никогда трогать джойс своими погаными похотливыми руками. его выворачивало от одной только мысли, что этот ублюдок имеет право целовать её, обнимать, п р и к а с а т ь с я. хоппер упрямо отмахивается от мысли, что виски сводит кипящей яростью не потому, что лонни в самом деле такой отвратительный, а потому что сам он такого права не имеет. хоппер идёт к дому баерсов: у него ладони в карманах немного потрепанных джинс, рубашка в жёлтую клетку и сигарета между зубами; он просто до рези в глазах хочет увидеть джойс. она сидит на кухне в домашнем свитере с глупыми фиолетовыми сердечками прямо на полу, перебирая фотоальбомы и сосредоточенно кусая губы, и у хоппера щемит в груди от того, насколько она домашняя и солнечная, настолько, что больно смотреть. на солнце ведь всегда больно смотреть. джойс 28, у неё работа редактора в хоукинском издательстве, ни одного непогашенного долга за родной дом (в кои-то веки) и приторно — сахарная фотография лонни в рамочке на её рабочем столе: она впервые за долгое время чувствует себя почти счастливой. — мистер хоппер, сэр, — она улыбается уголками рта и лукаво щурится протягивая к нему тонкие пальцы. — не соизволите ли вы испить со мной чаю и собрать нашу с вами бурную молодость по цветным картинкам? — только если чай будет щедро приправлен пеплом от сигарет, миледи, — хрипло смеётся хоппер и снова шутливо целует её острые костяшки. и пока они сидят на тесной кухне, попивая травяной чай, рассматривая фотографии с выпускного альбома и докуривая очередную пачку «кэмэла», джим чувствует себя так спокойно, как не чувствовал наверное ни разу в жизни. джойс смеётся и весело тычет пальцем на их совместную школьную фотографию: у них разница в росте почти полметра, мешки под глазами и одинаковая кривая ухмылка на юных лицах. — а ведь ничего не изменилось, а, принцесса? — хмыкает хоппер и смотрит на неё так, будто ничего кроме неё нет и никогда не будет. — если бы, хопп, если бы, — у джойс в глазах пляшут искорки, она смотрит на хоппера так тепло, будто пытается его согреть, но дело в том, что никто из них не видит, как смотрит на него другой. входная дверь хлопает и хопперу хочеться счесать кулаки об стену (или об чью-то морду). лонни входит с таким выражением лица, будто он лично купил этот дом, а красивая женщина на кухне была очень приятным дополнением. у хоппера ноют стиснутые зубы и костяшки белеют, но он учтиво пожимает ладонь лонни и отворачивается, когда тот целует джойс. хоппер думает, что день изрядно испортился, когда этот лощеный идиот заговорчески подмигивает, зовёт в соседнюю комнату и вручает ему в руки потрепанную и уже включенную камеру. — слушай, здоровяк, — лонни выглядит таким довольным собой, что хопперу хочется въебать его в стенку и по очереди выломать все пальцы. — ты не мог бы мне помочь по старой дружбе? я войду на кухню, а ты снимай все, что происходит, ладно? — что ты собираешься…? — джим вдруг все понимает и хочет уже разбить эту дрянную камеру об пол, но уже слишком поздно. лонни влетает на кухню и хопперу ничего не остаётся, как войти следом: он держит камеру и изо всех сил пытается выглядеть спокойно. и лонни встаёт на колени прямо посреди маленькой кухоньки в доме байерсов, в своих новомодных штанах и отвратительном полосатой галстуке, с тонким золотым кольцом в правой руке, и просит джойс байерс стать его женой. хоппер всматривается в её веснушчатое лицо: ему хочеться верить, что она сейчас встанет, выгонит лонни из дома, закроет за ним дверь и все будет как прежде. но она соглашается и у неё, черт возьми, горят глаза. она радуется как ребёнок и кружиться по кухне с кольцом на пальце, стараясь не смотреть на хоппера. ей страшно остановиться, страшно посмотреть ему в глаза и прочитать отражение собственных мыслей, страшно понять, что она совершает ошибку. поэтому она смотрит только на своего жениха, он довольно улыбается и уже планирует количество гостей на их свадьбе и это кажется правильным. когда она оборачивается, хоппера на кухне уже нет, а включенная камера одиноко лежит на столе. они встречаются на следующий день и хоппер говорит, как он счастлив за неё, но джойс видит как у него дрожат руки и по прежнему боится посмотреть ему в глаза. а потом они избегают друг друга почти два месяца. джойс готовиться к свадьбе и стараеться не думать о своём потерянном мальчике, а хоппер заштопывает свое сердце стаканами с виски и руками других женщин. он сбивает костяшки об стены паленого бара и пьёт до потери пульса, а потом возвращается в свою пустую квартиру и нервно курит, матерясь и мечтая просто уехать из этого дрянного городка. ему просто больше не за что держаться и он об этом знает. джойс приходит за три дня до собственной свадьбы: она стоит на пороге сжимая в тонких пальцах ремешок сумочки и до крови кусая побелевшие губы. она бледная и очень усталая, ей хочется просто увидеть хоппера, обнять его и услышать, что все будет хорошо, но он стоит посреди своей квартиры и упрямо отводит от неё взгляд. — хоппер, — у неё срывается голос, а в уголках глаз собираются тяжёлые капли; она не может, она просто очень устала, потому что хоппер не говорит с ней, черт, он даже не смотрит на неё и ей очень страшно из-за этого. — хопп, пожалуйста. прекрати. джим поднимает взгляд и она вдруг захлебывается, просто тонет, задыхается, потому что в глазах у него столько горечи, что она разрывает лёгкие в клочья. — прекратить что, а, джульетта? — спрашивает он тусклым голосом и опираеться спиной об стену. ему хочеться отвернуться от неё и услышать как она закрывает дверь и уходит, но он упрямо смотрит в её яркие глаза и ищет тень той девчонки, что держала его на плаву с шестнадцати лет. — мучать меня, вот что. — фыркает она, — я не видела тебя черт знает сколько, джим, потому что ты бегал от меня как маленький. а я ведь хотела попросить тебя кое о чем. — о чем же? — чтобы ты отвёл меня к алтарю, хоппер. или ты забыл, что кроме тебя у меня никого нет? её слова режут ножом, хопперу хочется заткнуть уши и снова приложиться к бутылке, но она стоит перед ним, такая маленькая, потерянная, до боли родная, что хопперу хочется выть диким зверем. — серьёзно, байерс? — он насмешливо улыбается и закатывает глаза, хотя внутри него все орёт, чтобы он не смел этого говорить. — никого нет кроме меня? тогда почему ты выходишь замуж за парня, который, похоже, вышел прямиком из одного из клишированных фильмов про идеальную американскую семейку? и тут её прорывает. она орёт, кричит, смешивая слова со злыми слезами, что стекают в уголки рта и оставляют на языке солоноватый привкус. она кричит о том, что она устала и не может продолжать притворяться, не может больше делать вид, будто они друг другу чужие. о том, что она ненавидит его за то, что он оставил её одну, за то, что он сделал и чего не сделал. о том, какие они идиоты, что держались друг за друга и так и не удержали, побоялись, струсили, сдались, п о в з р о с л е л и. о том, что она, черт возьми выходит замуж за лонни потому что он неплохой парень, а она устала быть одной. о том, что все изменилось и они не в силах ничего исправить. она кричит до охрипшего голоса, её глаза зло сверкают и она чувствует себя абсолютно беспомощной. она кричит до сорванных связок, а хоппер стоит перед ней и слушает, слушает, слушает и понимает только одну вещь: она права. во всем. и когда джойс замолкает он подходит к ней и сжимает её острые плечи, он всматривается в её отчаявшееся лицо и тихо говорит: — мы ещё можем сделать это, джойс. можем убежать, так как всегда хотели. — она устало мотает головой, её каштановые пряди запутываються в его пальцах, но он удерживает её лицо в ладонях и продолжает. — посмотри на меня, джойс, и скажи, что хочешь этого. и мы с тобой немедленно уедем отсюда вместе, только мы вдвоём. скажи мне, что ты хочешь этого и я заберу тебя отсюда. я смогу сделать тебя счастливой, джойс. она смотрит на него блестящими глазами и он уверен, что никогда ещё не был так близок к тому, чтобы действительно забрать её и уехать ко всем чертям. — хоппер, я не… — он закрывает ей рот ладонью, не даёт договорить потому что уже знает, что она ему ответит. он видит её, такую заплаканную и сломанную, он видит как она смотрит на него со смесью отчаяния и горькой вины во взгляде и всё понимает. ей не нужен такой как он, по крайней мере не сейчас. ей нужна стабильность: муж с постоянным доходом, регулярная зарплата, родной дом и может быть даже дети. она не готова сейчас следовать за ним через полстраны и быть бонни для его клайда, нэнси для его сида, в конце концов клишированной джульеттой для его ромео и умирать каждый раз ради их любви как влюблённый подросток, потому что они выросли, а он почему-то решил, что взрослым тоже можно сбегать от проблем. потому что это жизнь, а не дешёвая голливудская мелодрама, где в конце все живут долго и счастливо. и он целует её, прижимает к себе до хруста костей и все ждёт, когда же она его оттолкнет и их история будет окончена раз и навсегда. но она почему-то отвечает. так же отчаянно, так же горько. их поцелуи на вкус как ментол и вишня, хоппер сгребает джойс в охапку и просто пытается впечатать её намертво в себя, чтобы не отпускать никогда. они льнут друг другу как замерзшие дети и оба так отчаянно боятся момента, когда придётся друг друга отпустить. они путаются в одежде и падают на старый продавленный диван хоппера: джойс отбивает локоть, а джим голень, но им так восхитительно похуй на это, они друг в друге, друг для друга, они вместе, а все остальное неважно. — я люблю лонни. — я знаю. джойс помнит, что однажды они уже делали это. когда им обоим было где-то по семнадцать они напились на вечеринке карен эванс и переспали в одной из комнат её огромного дома. они были пьяными подростками, джойс все ещё не умела краситься, а хоппер все ещё делал из своего разбитого сердца метафору, но именно тогда они были нужны друг другу. это было так неловко и смазано, что они оба постарались все забыть и никогда не говорили друг с другом об этом. опять струсили. их кроет от ощущения дежавю, но сейчас они нужны друг другу ещё больше, и хоппер просто вытаскивает байерс из её нелепой кофты и целует каждый миллиметр кожи, прикладывает ухо к рёбрами и слушает, как прерывисто бьётся её сердце. джойс тянет его на себя, всматривается в его глаза и её ведёт от того, как джим просто держит ее в своих руках, будто она для него — самое ценное, что есть в этом мире; она прижимается к нему лбом и просто закрывает глаза. они, кажется, на грани больного безумия. эта ночь — единственное, что осталось у них и они оба знают об этом. утром они долго лежат рядом и разглядывают друг друга, силясь запомнить каждую незначительную мелочь, как будто можно изучить друг друга лучше, чем они сделали это за последние 13 лет. а потом джойс встаёт, собирает вещи, одевается и уходит. хоппер не смотрит ей вслед. /прощай, джульетта./ в день свадьбы джойс нервно грызёт ногти: у неё свадебное платье за двести долларов, кружевная фата, откинутая на каштановые кудри и ужасающее чувство, что она вот вот совершит самую большую ошибку в жизни. джим подходит к ней: у него взгляд — перегоревшие лампочки; он пахнет алкоголем и грустью. — пора. — хоппер. — все будет хорошо, принцесса. он берет её под руку и ведёт к алтарю. лонни ослепительно улыбается в своём костюме за херову тучу долларов и протягивает ей руку. хоппер садиться в первом ряду и достаёт из внутреннего кармана пиджака бутылку водки. никто этого не видит, а может всем просто все равно. священник что-то говорит, но джойс его не слышит: уши будто бы заложило ватой и до неё доносится обрывками доносится его торжественная речь, а к ней, кажется, подкрадываеться паника. — согласен ли ты, взять джойс байерс в законные жены, любить и оберегать её в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? лонни пафосно говорит «да» и выжидающе смотрит на джойс. — согласна ли ты, взять лонни харви в законные мужья, любить и оберегать его в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? джойс молчит, ей кажется что она сейчас просто грохнется в обморок и на этом все кончится. вчерашние поцелуи с привкусом отчаяния жгут кожу под белой тканью, каждая клеточка её тела орёт как ненормальная: «блять, джойс, ты опять его отпустила, твою мать, джойс, своего разбитого родного до выломанных костяшек мальчика, джойс.» что-то внутри орёт так истерично, что ей приходится отвернуться от лонни на долю секунды, всего на мгновение. она мажет взглядом по джиму: он сидит в первом ряду совсем рядом с ней (рукой подать), немного покачиваясь и зачесывает назад широкой дрожащей ладонью непослушную копну русых волос: он разбитый на миллиард частей, как витраж в старой церкви на обочине главной дороги в хоукинсе, уже немного пьяный (байерс почти готова ему это простить) и в глазах его столько боли, что джойс чуть не захлебывается, утопая в серой чужой/родной радужке. хоппер молча кивает ей и закрывает глаза. он отпускает её. «я, сынок, свою войну проиграл.» «я тоже, папа, я тоже.» джойс стискивает зубы так, что, кажется, просто размолотит их в крошево и смаргивает под фатой назойливую влагу с глаз. сегодня самый счастливый день в её жизни, верно? /прощай, ромео./ она говорит «да». через четыре часа джим хоппер стоит на потрёпанной платформе хоукинского вокзала с дорожной сумкой на плече, почти до фильтра выкуренной сигаретой в уголке рта и билетом в один конец в индианаполис; все ещё в праздничном смокинге и немного пьяный. через восемь часов он купит билет на авиарейс индианаполис — нью-йорк, сядет в зале ожидания, позвонит матери, скажет, что с ним сегодня в порядке и достанет початую бутылку водки. через девятнадцать с половиной часов он выйдет и нью-йоркского аэропорта, вдохнет в себя пыльный воздух, купит в ближайшем ларьке новую пачку «мальборо», и пойдет прямо вперёд, в незнакомый город, светящийся, как рождественская ёлка. через двадцать часов он остановиться в дешёвом дрянном мотеле «трейси и додж» (там будет вонять плесенью и сыростью, а кровать будет безнадежно продавлена), бросит на пол свою сумку, распахнёт пиздецки грязное окно, откроет купленную пачку и закурит, выпуская ядовитый дым в густой ночной воздух. примерно в то же время, в маленьком городке хоукинс, штат индиана, джойс байерс тихо выскользнет на террасу, достанет из тайника между досками зажигалку, пачку «кэмэла», и закурит, опалив непослушные пальцы ярким огоньком. а потом опуститься на дощатый грязный пол в немой истерике, зажимая рот ладонью, вытирая слезы рукавом ночной рубашки и изо всех сил стараясь не разбудить своего спящего мужа. им почти по тридцать и им больше не с кем делить сигареты. им почти по тридцать и на расстоянии тысяч километров они докуривают последние.