персервация

хопперу 27, у него работа в хоукинской полиции, небольшая квартира на окраине города и автоматные очереди регулярно пробивают виски в ярких до невозможности снах. по средам и пятницам, он ходит к самому тупому в мире психологу и по два часа слушает брюзжащий сочувственный голос (мистер Браун говорит, что у хоппера глубокая психологическая травма после войны; джим посылает его нахуй.) хопперу снится кровь на молодых лицах, крики и янтарные всполохи пламени от взрывов; он так предсказуемо катится вниз, хотя и стоит на месте. ему паршиво до невозможности, — военная форма пылится в шкафу, увешанная цветастыми значками, а по телевизору показывают победные марши и пафосные речи офицеров про мужество солдат на поле боя. хопперу хочется выкинуть телевизор на задний дворик и там же начать рыть себе могилу, — ему нихера не помогают мерзкие таблетки, прописанные мистером Брауном. — джойс. телефон волочится за ним по полу, хоппер легонько пинает его ногой. — хоппер? какого черта, сейчас два часа ночи. у нее голос сонный, но такой тёплый и родной, что у хоппера непривычно приятно ломит под ребрами. он ее не видит, но знает, что сейчас у нее наверняка гнездо на голове и нелепая голубая пижама сползла с одного плеча. — я знаю. слушай, гм. можешь приехать пожалуйста? я знаю, что ты спишь, прости, но мне снится война и, гм. рядом с тобой она мне почти не снится. он знает, что говорит несвязно, его слова не имеют смысла и больше похожи на глухой от отчаяния бред, но хоппер уверен, что байерс поймет. она приезжает без пяти три и садится рядом на старый, отвратительно-красный диванчик, стоящий на веранде. закуривает и позволяет джиму положить гудящую от кошмаров голову на свои колени. у нее усталость сквозит в немного ломанном движении запястий, а в яркой радужке красные блики от костров и отражения тысячи безымянных детей, что эту войну не пережили. джим знает — не только ему снятся по ночам кошмары; они оба цепляются друг за друга, и это кажется почти правильным. — завтра пятница. — напоминает джойс. — я не пойду к нему. — хмыхает хоппер и накручивает на палец каштановую прядь ее волос. — пойдешь, — строго отрезает байерс. — тебе это нужно. — вообще-то не нужно., но ради тебя, джульетта, я пойду. она фыркает насмешливо, — такая же маленькая и бойкая, с острыми лопатками, яркими глазами и россыпью нежных веснушек на щеках. такая до боли родная, по прежнему с неисчерпаемым запасом иронии и принятия жизни, какой она есть, но хоппер знает: она каждый день примеряет на себя улыбчивые маски и пытается не задохнуться от слез ночью. джойс 26, она по-прежнему защищает дом байерсов от нападок риелторов, мечтает врезать своему похотливому боссу и засыпает только от двойной порции снотворного. она кричит по ночам, срывая горло, видит искаженные болью лица солдат и слышит шум военных вертолетов над головой. у нее в шкафу белая как снег форма медсестры полевого госпиталя. она служила на войне совсем недолго по сравнению с хоппером, но видит кратеры от гранат и испуганных умирающих детей; больные, горько-яркие воспоминания укоренились в ее голове и джойс не может ничего с этим поделать. — хоппер. — она задумчиво смотрит на светлеющий клочок неба и стряхивает пепел с сигареты. — что, если бы я так и не подошла закурить тогда? он приподнимается и очень серьезно смотрит джойс в глаза. — тогда ничего не имело бы значение. мы держим друг друга на плаву с пятнадцати лет, байерс. и будем ещё столько же и больше. она кивает, а джим снова кладет свою тяжёлую голову на ее острые колени. джойс тушит сигарету и молча запускает тонкие пальцы в волосы хоппера. они оба давно уже не дети; хоппер больше не лепит пластыри на сердце и не делает из этого метафору. джойс больше не похожа на плохо накрашенную девчонку с отцом пропойцей — она женщина с по-детски яркими радужками глаз ( это почти не кажется странным); но есть вещи которые не меняются. они справятся со всем в этом паршивом мире, не сейчас, но обязательно когда-то. /мы выберемся, да, ромео? / / конечно, джулс, как я и обещал./ они спасаются от темноты вместе.