Гуттаперчивый мальчик

***

            Это было в Санкт-Петербурге. В конце декабря 1897 года на Казанской площади расположился цирк-шапито, и на всех близстоящих столбах были вывешены его громкие разноцветные афишки.       Этот цирк пользовался успехом. Каждый день все билеты полностью раскупались до обеда, что никак не могло не радовать режиссёра цирка. Ещё бы! Все выступления артистов были на высшем уровне, но больше всего зрителям нравился номер с «Гуттаперчивым мальчиком».       Этот трюк заключался в том, что пятнадцатилетний дестрофичный мальчик-акробат должен вертеться на очень длинном шесте. Правда, вся задумка была в том, что шест прикреплялся к широкому ремню, который надевал поверх полосатого трико силач-немец. Пока парнишка крутился и лазил по шесту, силач стоял посредине арены и балансировал, не давая акробатёнку упасть и сломать себе спину с рёбрами.       Это представление так затмевало ум зрителей, что они даже не догадывались о том, через что пришлось пройти этому мальчонке, и каких усилий стоит держать баланс немцу.       Этого акробата звали Ацуши. Он был родом из Японии, но вырос в России. Мальчик не помнил лиц своих родителей, единственными его воспоминаниями были о том, как он бродяжничал и попрошайничал, а в последствии случайно попал к этому немцу.       Немца звали Генрих. Он был заслуженным артистом этого цирка, его номера всегда вызывали восторг у публики. Силач был очень рад, когда нашёл, как оказалось, гибкого от природы бродяжку, копавшуюся в груде мусора, оставленным цирком. Он наградил Ацуши непосильными и страшными тренировками, после которых у мальчика болели все кости и мышцы. А если у Ацуши не получалось какое-то упражнение, то немец начинал избивать мальчика и ругать его за то, какой он пройдоха, совершенно нежелающий стараться. Так, в страхе, жил Ацуши с тринадцати лет.       В труппе цирка знали о способах преподавания Генриха, но при виде его мускулов, никто не решался хоть как-то защитить мальчика. Все лишь жалели его.        И вот, двадцать седьмого декабря в труппу цирка пришёл один новенький артист — жонглёр. Режиссёру он сразу понравился, хотя внешность у него была далеко не цирковая, скорее серьёзная и хмурая, но способности были отменные. Его сразу же включили в цирковую программу с интересным номером: он мог одновременно жонглировать восемнадцатью мячами, левой ногой вращать три больших обруча и при этом ещё удерживать равновесие на жестяной банке, положенной на бок, и дощечке. За этот невероятный трюк Рюноске Акутагаве (так звали этого жонглёра) была предложена кругленькая сумма, и вдобавок было обещанно, что за каждый новый придуманный номер плата может увеличиваться. Но несмотря на это, Акутагава заключил контракт всего на один месяц, что немного огорчило режиссёра.       — Венерочка, — позвал режиссёр помощницу фокусника Ганса, — отведи нашего нового участника труппы на арену, пусть потренеруется.       — Да, господин! — девчушка пригласила жестом Рюноске за собой.       Выйдя из кабинета, они шли по недлинному, тесному, тёмному и, пропахшему керосином, коридору. Выйдя на свет, Акутагава огляделся. На арене цирка много кто тренировался: фокусник с трюком исчезновения белого кролика, дрессировщик, заставляющий собак перепрыгивать друг через друга, клоун, щипающий себя за нос. Но больше всех привлек внимание жонглёра мальчик, который выгибался так сильно, что, казалось у него просто не было костей.       — Ну, я пошла, осваивайся тут, — девочка побежала ловить кролика, убегающего от фокусника.       Рюноске встряхнулся, стал доставать из сумки свои вещи: мячики, кегли, и начал разминку. Вдруг почувствовав на себе чей-то взгляд, обернулся, и столкнулся взглядом с тем самым гибким мальчиком. Акутагава подметил, что этот гибкий тоже азиатской внешности. Неожиданно мальчик вздрогнул и быстро подбежал к краю арены, взял с бортика полотенце, вернулся обратно и отдал его силачу. Рюноске немного удивился.       —…Ай, ладно, всё равно меня это не касается, — подумал жонглёр и стал репетировать свой предстоящий номер.

***

      Следующим днём, ровно в двенадцать часов дня началось цирковое представление. Зрители сидели на своих местах, наблюдая и, неустанно хлопая артистам.       Настал черёд особенных выступлений: «Гуттаперчивого мальчика» и «Повелителя ловкости». Режиссёр стоял за кулисами и, потирая ладоши, что-то бормотал себе под нос.       На арену сценично выбежал Ацуши и манерно стал кланяться во все стороны. Потом побежал вокруг арены, делая сальто, давая тем самым появиться величественному Генриху. Силач так же манерно стал кланяться, а затем размеренной походкой приблизился к пятиметровому шесту, лежащему посредине арены, и стал прилаживать его к ремню. Тем временем Накаджима продолжал канетелиться по арене, отвлекая внимание зрителей, а когда всё было готово, то лёгкими прыжками подбежал к силачу, словно обезьянка, залез к нему на плечи и стал забираться по шесту вверх. Все затаили дыхание, при виде слегка покачивающегося шеста и улыбающегося мальчонки на самой его верхушке. Ацуши, аккуратно и крепко держась одной рукой, стал съезжать по кругу вниз, затем остановился, зажал ногами шест, и, кувыкаясь, чередуя хватку рук и ног, снова достиг вершины. На лбу Генриха выступил пот. Было видно, как ему трудно удерживать шест в максимально неподвижном положении, и как он еле-заметно дёргается в моменты сильноактивных движений Накаджимы.       Вместе с молющимся режиссёром за успех выполнения этого номера, в кулисах стоял Рюноске, ошеломлённо смотря на этот трюк. Ему показалось, что его номер ничто, по сравнению с этим выступлением. В эту минуту Акутагава думал, что не он повелитель ловкости, а этот акробатишка.       Из колеи понурых серых мыслей его выбили громкие аплодисменты публики. В кулисы вошли, тяжело дыша, Генрих и Ацуши.        — Молотец… Молотец…— сказал силач с отдышкой. — Секотня хорошо постаралса.       Акробат чуть заметно улыбнулся.       — Так, Рюноске, ты готов? Сейчас твой выход! — спохватился режиссёр.       Акутагава встрепенулся, прижал к груди свой чемоданчик и с замиранием сердца вышел на арену.       Его лицо озарил яркий свет разноцветных прожекторов, светящих из-под купола цирка, а публика оживлённо зааплодировала. Жонглёр натурально улыбнулся и сценичной весёлой походкой направился в середину арены. Оказавшись прямо по центру, он положил чемоданчик и, состроив удивлённую гимассу, стал притворно пытаться открыть его. Благодаря якобы большим усилиям, Рюноске открыл чемоданчик и стал доставать из него шарики, которые сразу же подкинул в воздух и зажонглировал ими. Немного дав публике понаблюдать за ловкой работой его рук, Рюноске ногой выпихнул из чемодана жестяную банку и дощечку, подкинул все восемнадцать шаров максимально высоко и, быстро соорудив нужную конструкцию, встал на дощечку, которую положил на банку, лежащую на боку, и подхватил все мячи вновь. Зрители громко зааплодировали. Пока Акутагава старательно удерживал равновесие, к нему из кулис подбежал маленький ассистент с обручами и стал накидывать их по очереди на ногу жонглёра. Накинув все три обруча, ассистент удалился. Публика зааплодировала ещё громче и сильнее. Пожонглировав таким образом недолгое время, Рюноске опять подбросил все мячи очень высоко, быстро спрыгнув с доски, подняв чемоданчик, поймал все мячи туда, затем так же быстро закинув банку с дощечкой туда же, всплеснул руками и низко поклонился, начиная медленно пятиться назад, в кулисы. Прожектора стали гаснуть, а публика всё ещё хлопала и хлопала, тем самым показывая, на сколько хорошо её удовлетворил этот нормер.       Вернувшись с арены, Акутагава встретил очень довольного режиссёра.       — Ох, какие овации, друг мой, какие овации. Вы произвели фурор!       — Да, спасибо… Я… Я пойду.       — Конечно-конечно! Не смею более вас задерживать, друг мой! — режиссёр отступил, давая проход Аеутагаве.       Рюноске шел одиноко по тёмному коридору в гримёрку и думал обо всем увиденном. Его номер вызвал фурор? Да ничего подобного! Самый настоящий фурор вызвал номер того акробатишки и силача!.. Акробатишки… Кстати, а как его зовут-то? У него довольно неординарная внешность, и он тоже азиат, и возможно тоже японец.       Утонув враздумьях, Акутагава не заметил, как пришел к гримёрке, правда, не своей. Это была гримёрка силача и акробатишки.       — Чёрт! Как я так не заметил, что иду не туд…— его мысли прервал властный мужской бас.       — Не запывай своё место, шенок! — послышались громкие шлепки, — Ты што ше это, совсем позапыл, кто твой хозаин?! Неблакотарная швинья!!!       Рюноске похолодел от ужаса. Он прекрасно понимал, кого именно сейчас избивают за этой дверью, но не понимал из-за чего. Неужели этот акробатишка успел натворить что-то непростительное? Акутагава в этом очень сомневался, ведь этот белобрысый был полной противоположностью бунтаря и хулигана. Ноги у жонглёра стали ватными. Хоть кошмар творился не с ним, ему было очень страшно. В голове крутилась только одна мысль — бежать! Но оставлять акробатишку здесь было тоже не по себе. Тут, ругань прекратилась. За дверью стало тихо, а потом послышался грохот, будто свалился огромный булыжник. Рюноске догадался, что, должно быть, это свалился тот силач.       Жонглёр тихонько приоткрыл дверь, дабы убедиться, что силач сейчас лежит на полу. Догадка подтвердилась, поэтому Акутагава моментально распахнул дверь, в поисках белобрысого парнишки. Нашёл он его, дрожащего в углу и быстро тихими шагами подошел к нему.       Акробат был весь в синяках, из его носа текла кровь, губа разбита, а грудная клетка всё ещё судорожно сжималась. Завидя подходящего незнакомца, парень ещё сильнее вжался в угол и жалобно прикрыл голову руками. Почувствовав на своей руке прикосновение, парень моментально дёрнулся.       — Тсс! — укоризненно шепнул человек, и продолжил шёпотом, — тихо. иначе он проснётся. Кивни если можешь идти, мы пойдём ко мне и я тебе помогу!       Ацуши отрицательно помотал головой:       —Н-нелзя. н-нелзя… Когда он п-проснётся, о-он меня найдёт и сделает ещё хуже…       — Так, подожди… Как тебя зовут?       — А-ацуши…       — Ха, ты тоже из японии? — получив утвердительный ответ Акутагава продолжил — А я, Рюноске. Он пил?       Ацуши кивнул, Рюноске сказал:       — Тогда не бойся! Этот урод проспит ещё очень долго, так что поднимайся! — видя замешательство на лице парня добавил, — Я приведу тебя обратно раньше, чем он прийдёт в себя.       Ацуши неуверенно поднялся, сщурив один глаз и прикусив губу от боли.       — Ты идти сможешь? — заботливо спросил Рюноске.       Акробат быстро утвердительно замотал головой.       Оба парня на цыпочках вышли из гримёрки и закрыли за собой дверь. Выдохнули.       Уже идя по коридору, Рюноске осторожно спросил:       — Эм… А за что этот идиот тебя так…       Ацуши запнулся. На его глазах выступили слёзы:       —…Я… хотел… чтобы он позволил мне… пойти посмотреть на большую новогоднюю ёлку… — парень упал на колени и закрыл лицо руками.       —Н-но… неужели только из-за этого?.. — лицо Акутагавы вытянулось в глубоком недоумении.       — Этот урод сделал с тобой такое только из-за этого?!       Акробат повернул заплаканное лицо к жонглёру и сказал:       — Да.       — Н-но… Это же глупо! Это просто…       — Я знаю.— Ацуши смотрел так пронзительно, что кровь стыла в жилах.       Акутагаву передернуло. Его голову посетила невольная мысль, что этот скотина-силач избивает Ацуши далеко не в первый раз. Жонглёр протянул руку акробату:       — Что ж… пошли ко мне в гримёрку, иначе мы так никогда не дойдём, а твои раны нужно обработать.        Белобрысый поднялся, и они вместе, теперь в полном молчании пошли в гримёрку к Акутагаве.       В гримёрке пахло свечами. Рюноске заметил, что Ацуши понравился этот запах. Конечно! Учитывая то, что в гримёрке силача воняло сигарами и алкоголем, тут человеку любой другой запах понравится!       Между тем, жонглёр уже успел найти всё необходимое, дабы обработать раны акробата: спирт, вату и бинт. Он оторвал ватку, приложил её к горлышку банки, бытро перевернул её, тем самым смочив, и примакнул к раненой губе. Ацуши зажмурился и напрягся.       — Так, сейчас-сейчас, ещё чуть-чуть, — заверил Рюноске.       Акутагава убрал ватку от губы и посмотрел оценочным взглядом на результат:       — Ну, вроде, больше не кровоточит. Сильно болит?       — Н-нет, только щипет…       Ацуши очень неуверенно сидел в кресле, весь сжавшись и, почти что дрожа.       — Эй, ты, ты успокойся! Я… — он сделал секундную паузу, как бы обдумывая, то что собирался сказать, — Я твой друг! Ты можешь на меня положиться, так что расслабься! Здесь ты в безопасности.       Накаджима смутился. Он понимал, что бояться, по крайней мере сейчас, нечего, но боязнь новых мест в вперемешку со стеснительностью так просто отступить не могли.       — Д-да…       Рюноске улыбнулся, что было не очень свойственно ему и продолжил обрабатывать раны своего нового, так называемого, друга.       Парни разговаривали обо всём: и о Японии, и о цирке, и о предстоящем Новом годе. После темы Нового года Ацуши грустно вздохнул:       — Эх… — потом резко повернулся к Рюноске и спросил, — ты когда-нибудь видел большую ёлку вживую?       От неожиданности Акутагава вздрогнул. Он почесал затылок и, отведя взгляд к потолку, ответил:       — Ну… Я как-то не особо интересуюсь всякими ёлками… Если честно сказать, я и к Новому году как-то равнодушно отношусь…       Акробат вздохнул еще раз:       —Я думал все любят Новый год. Правда, все, кроме Г-генриха… — Ацуши очень поёжился, произнося имя своего мучителя.       Накаджима печально помрачнел. Акутагава сразу отметил у себя в голове, что этому белобрысому совершенно не идёт тоска и уныние, поэтому внезапно выпалил:       — А пошли посмотрим на большую ёлку?       Акробатишка удивлённо уставился на жонглёра. Пока до Рюноске полностью дошёл весь абсурд сказанных им слов, он услышал ответ:       — Это… Это невозможно. Большая ёлка — на Дворцовой площади, нам не хватит времени, чтобы вернуться до того, как он проснётся.       Эти слова Ацуши говорил со слезами на глазах. Рюноске стало очень жаль его, он хотел помочь этому бедному парнишке. Его интересовал вопрос, почему Генрих не может исполнить такое простое желание совего напарника? Что в этом такого страшного или позорного, или сложного? Акутагава стал презирать немца ещё сильнее от этих мыслей и раздумий. Поэтому совершенно серьёзно сказал:       — Значит, мы пойдём после того, как он ещё раз заснёт.       

***

      Двое парней стояли около двери, ведущую в гримёрку одного из них, и слушали происходящее за ней.       — Уснул? — шёпотом спросил Ацуши.       Вслушиваясь ещё сильнее, Рюноске ответил:       — Похоже на то…— он отпрянул от двери.— Ну что, идём?       Накаджима стоял, переминаясь с ноги на ногу. Пусть, они и напоили Генриха водкой, которую режиссёр дал Акутагаве, якобы для родственников в Японию, но всё равно он не мог полностью решиться на такой отчаянный поступок, прекрасно зная возможные последствия. Он собрался с духом и произнес:       — Да.       По узкому и тёмному коридору, ночью крались двое парней. Каждый ступал тихо, мягко, чтобы никто-никто не услышал как скрепят старые половицы на полу. Попав на улицу прямо из черного хода, акробат и жонглёр выдохнули, словно избежали смертной казни.       — Так, идём быстрым шагом, смотрим на ёлку и также быстро возвращаемся! Никуда не смотрим, внимание не привлекаем! Времени в обрез! — повторил план Акутагава.       Накаджима лишь кивнул, и оба направились в сторону Дворцовой площади.        Пусть и был конец декабря, но на улице была сырость и слякоть, присущая Санкт-Петербургу. Грязь на дороге заставляла парней перепрыгивать себя. Идя по нескончаемым тёмным тротуарам, Ацуши и Рюноске наконец оказались на пустынной Дворцовой площади. Почти посредине стояла большая ёлка. От неё вкусно пахло еловым запахом, а на больших мохнатых ветках виднелись большие блестящие стеклянные шары. На макушке красовалась красная яркая зведа.       Накаджима, при виде этой ослепительной красоты, раскрыл рот. Его состояние было не передать словами, он был на седьмом небе от счастья. В таком состоянии он походил на маленького ребёнка, который впервые попробовал шоколадную конфету. Акутагаве это выражение лица показалось милым.       — И как можно быть таким простым, чтобы вот так стоять и получать нескончаемое поражающее удовольствие, только лишь смотря на ёлку?       — Она прекрасна…— только и вымолвил акробат.       Он захотел подойти ближе, но подскользнулся в слякоти и упал…бы… Если бы не моментальная реакция Акутагавы, подхватившего в самый последний момент Накаджиму, то акробат бы расквасил себе нос в этой Петербургской грязи.       Ацуши весь сжался в спасительных обьятиях своего товарища. Теперь Рюноске находил его ещё милее. Не выдержав, жонглёр наклонился к замершему в испуге лицу и… Поцеловал Накаджиму.       Дабы выкрутиться из сего смущаещего положения, он сказал:       — Э-это для твоей храбрости!..       Затем быстро поставил на ноги акробата и хотел уже отстраниться от него, как тонкие длинные пальчики впились в ладонь жонглера, а чуть ли не дрожащий голос произнёс:       — Нам пора возвращаться.       Шли обратно в полной ауре неловкости. Ацуши шёл впереди и крепко держал за собой Рюноске, который был полностью в прострации. И какой чёрт дёрнул его на этот глупый поступок? Зачем он его поцеловал? Целуют же только тех, кого любят… Так неужели он его.?       Размышления прекратились сразу после внезапной остановки акробата. Они стояли у чёрного входа цирка. Рюноске почесал затылок:       — Зайдём?       — Не буду скрывать — мне сейчас очень неловко… Но спасибо, что отвёл меня посмотреть на ёлку и…       Накаджима покраснел, но быстро притянул к себе Акутагаву и тоже поцеловал его.       В этот момент дверь чёрного хода распахнулась, а на пороге показался разъярённый Генрих. Его волосы были растрёпаны, зрачки ужасно сужены, брови сдвинуты в хмурую гримасу. Акробат и жонглёр моментально отпрянули друг от дркга, но было поздно. Увидев картину целующихся двух парней, так еще и одним из которых был его отпрыск, он яростно вскипел. В миг немец оказался у парочки и сокрушительно пощёчиной оглушил Накаджиму, пытающегося подать знак того, что он всё неправильно понял. Акробат упал без чувств. Немец небрежно схватил его за ногу и заревел:       — Ах ты ж тваръ!!! Та как ты посмел?! Тьфу! Скотина неплакотарный! Я из тепя-то всу дурь выбью, швинья такая!!! — теперь он обратил внимание на дрожащего жонглёра. — Ещо раз я тепя рядом с ним увижу — упью!        Генрих безжалостно направился ко входу, таща за собой тело юного парня, которому сейчас придется очень худо. Рюноске рухнул на колени. Это он был полностью виновен за всё произошедшее. Если бы он не предложил эту идиотскую идею ёлкой, то сейчас бы ничего не произошло и Накаджиму бы не ожидали побои вновь. По крайней мере, сегодня. Акутагава просто закрыл лицо руками от безысходности, по его щекам покатились слёзы.