Гуттаперчивый мальчик

      

***

      Казалось, что в цирке всё шло своим чередом, не считая того, что атмосфера была жуткая. Никто не знал почему Генрих ходил такой сердитый, а Ацуши вообще никто не видел. Все догадывались о том, что с ним произошло, но не могли взять в толк почему. Что такого натворил этот маленький, хрупкий и застенчивый малец, что немец так сильно разошёлся.       По прошествии двух дней отсутствия акробата, цирковые актёры решили хоть как-то попытаться посодействовать этому мальчику и пошли жаловаться режиссёру. Он спокойно всех выслушал и сказал:       — Разберёмся...       Режиссёр и вся его свита в виде труппы следовала за ним к гримёрке Генриха. Остановившись перед дверью, он поправил прическу, усики, вежливо постучал, произнеся: "Я вхожу!", открыл дверь и попал в гримёрку.       В нос ударил запах табака и алкоголя, так что режиссёр невольно поёжил свой нос. Он начал осматривать комнату, в поисках немца, и невольно замечать, что здесь царил полный бедлам: везде валялись пустые бутылки из под вина, коньяка или водки, на окне лежали две кучки выкуренных сигар, на полу валялись грязные тряпки и полотенца, а в углу... в углу лежало тело... сжавшееся калачиком, вздрагивающее тело, всё в синяках и царапинах.       — Боже мой, вот паразит! Как мне жаль это бедное дитя! Вот я ему устрою взбучк...— не успел довести до конца мысль у себя в голове режиссёр, вдруг услышал шорох за спиной и моментально обернулся.        Это был Генрих. Немец явно был не рад тому, что в его владения кто-то вошел, поэтому, с малоскрытой неприязнью спросил:       — Чэм опязан, Карл Кристофоровищ?       Режиссёр нервно сглотнул и спросил:       —Генрих, что происходит? Почему твой напарник лежит в таком состоянии? У нас завтра выступление! Ты, хоть, думай, что творишь! Как он в таком состоянии выступать-то будет?       Силач нервно вздоргнул, но ответил:        — Карл Кристофоровищ, я когта-нипуть, лес в ваши лищные дела? Нет. Так тавайте и вы не путете. Это мой метот воспитания послушания, если он получает, то это его проплемы и нетощёты! Я не колочу просто так, я колочу за причину! Если причины нет, то и силу тратить зачем зра?       — Н-но!...       Генрих сделал угрожающий шаг вперёд:       —Карл Кристофор...       — Генрих, я просто хочу, чтобы ты был более разумным! Просто здраво оценивай свои возможности и возможности своего напарника...— последнее слово было сказано с откровенной грустью и состраданием. —Мы не всемогущи! Да простит меня бог, Генрих! Он всё видит сверху, он наблюдает за нами. Нам же потом все наши грехи воздадутся! Помни это!       Режиссёр вышел, а силач сел на кушетку. Генриху было безразлично всё это. Его волновало только две вещи: наличие аваций от его номеров и наличие алкоголя с сигарами. Именно поэтому он, не пытаясь пойти на компромисс с Ацуши, так поступал с ним, даже не понимая, что тем самым мучает его.       Силач поднялся с кушетки и подошёл к акробату. Ацуши инстинктивно сжался. Немец безразлично пнул его и сказал:       — Фыхотные законщились, теперь путем тренироваца. Зафтра у нас фыступление, так что только попропуй фсё испортить, маленкий паршивес! Я ис тепя-то фсю дурь-то выпью! — он наклонился и противно прошептал, — И не тай пог, я ещо раз уфижу тепя с этим выскощкой! Тепе достанеца в тыщу рас сильнее, и этому уплютку тоже перепатёт!       Накаджима дёрнулся. Он сам уже давно почти привык к побоям, но постороннего человека в это ввязывать не хотелось, тем более, того, кто осуществил его мечту. Ацуши неуверенно поднялся и, пошатываясь, хотел уже направиться к выходу, чтобы пойти тренироваться, но немец схватил его за руку и щёлкнул языком:       — Вы только посмотритэ! Как услыхал про своехо люпимоко уплютка, так срасу всхочил, швинься неплахотарная! Ты ещо не понял, щто я ненавишу таких лютей, которые трахаюца не с теми,с кем полошено? Вы, щертовы импицилы, которых ротители не научили, щто правильно, а щто нет! Ха! Хотя, какие ротители, такие и отпрысхи! Но я теперь тепя научу жисни правилной! — он замахнулся и...       Распахнулась дверь в гримерку. На пороге стоял Рюноске. Генрих сурово на него посмотрел и спросил:       — Чехо натопно? Если ничехо, то проваливай! И не имей привыщки в эту комнату захотить пес стуха! — немного прищурившись, и поняв, кто перед ним стоит, он расплылся в нахальной улыбке,— А! Так это ты! Какая встеща!!! Ну щтощ, рас вы опа вместе, то хотеть претупретить...Если я вас увишу рятом, то путете иметь крупные проплемы!       Акутагава смотрел не мигающим взглядом, наполненным злостью. Он процедил сквозь зубы:       — Я не боюсь такого, как вы. Мне безразличны ваши угрозы, вы мне не указ. Как захочу, так и буду поступать! — выдержав коротенькую паузу, добавил, — Почему вы такой... такой жалкий? Ведёте себя как последний трус и эгоист! Зачем вы делаете Ацуши больно? Он вам ничего не делал, не делает, и не сможет сделать! Только полный идиот станет избивать своего напарника! Имейте совесть, проявите хотя бы немного уважения к нем...       В сантиметре от виска Рюноске пролетел со свистом большой жилистый кулак, ударившийся о стену так, что с потолка посыпались мелкие частички побелки. Акутагава нервно сглотнул. На жонглёра уничтожающе смотрел силач, показывающий всем своим видом, как он хочет раздавить, как хочет удавить Рюноске.       — Пошёл вон! Пошёл отсюта, пока я не расмасал тепя по этой чёртовой стенке! И чтоп большэ я тепя не вител! Паршивес! Нахал! Так как только так мошно?! Не тай бох, щто ты мне на гласа попадёсся! Упью!       Акутага медленно попятился назад. Сейчас жонглер ну никак не мог противостоять силачу, от чего сердце жалостно заныло. Он лишь бросил печальный взгляд на измученного Накаджиму и шёпотом сказал:       — Я тебя не брошу!        Как только вторая нога Акутагавы переступила порог из гримерки, дверь моментально захлопнулась. Рюноске невольно поёжился.       — Нужно попробовать пробраться сюда ночью!..— подумал Рюноске и пошел к себе в гримерку.        Между тем, наступило 30 декабря. Это был день подготовки к финальму дню выступлений. В последний день номера должны были быть более изящные, продуманные и завораживающие, поэтому режиссер цирка собрал всю труппу для объявления организационных моментов.       — Итак! Завтра финальный день, поэтому все номера и костюмы должны быть на высоте! Беспокоиться о номерах ваша ответственность, а о костюмах позаботился я! Прошу, разбирайте и примеряйте! Завтра вы будете в них блистать! — подождав, пока все разберут костюмы, он продолжил. — Так, а теперь пробежимся по сцинарию!       Он начал называть имена актёров и в двух словах оговаривать их номера.       — Прекрасно! Что ж, не буду более вас задерживать, репетируйте! — и ушёл.       Акутагава глазами выискивал на арене Накаджиму, но увы, его не было. Жонглёр занервничал. Ему стало тревожно за акробата, а в голову стали лезть мысли, не покарал-ли этот псих Ацуши ещё. Рюноске даже не мог нормально репетировать — весь реквизит то и дело валился из рук, поэтому жонглёр стал еще сильнее ждать ночи.       Как только часы забили три часа ночи, Акутагава осторожно взглянул из-за двери своей гримерки. Никого не было, поэтома он также тихонько вышел и по коридору направился к гримерке Накаджимы. Добравшись без проишествий к нужному месту, Рюноске замер. Всё таки не так просто заставить себя войти в обитель чрезвычайно сильного психа, который, если разозлится, с полтычка тебя уделает насмерть. Вдохнув и выдохнув два раза, он легонько толкнул дверь. Она поддалась, и Акутагава стал осматривать в щёлку гримерку. Генрих, развалившись, храпел на кушетке, так что горизонт можно было считать чистым. Тихо отворив дверь, Рюноске также бесшумно на носочках проник в комнату и стал искать Накаджиму. Акробат всё так же лежал в углу. Рюноске приметил, что у Ацуши прибавилось пару новых синяков. Он шепотом выругался. От этого дернулся и моментально повернулся Накаджима. Он чуть было не вскрикнул, но вовремя зажал себе рот рукой, чтобы не разбудить немца.       — Ты что здесь делаешь?! Жить надоело?! — одними губами спросил акробат.       — Тебя хотел проведать, днём как-то не особо получилось...— ответил Акутагава.       — Быстро уходи! Иначе и тебе достанется!       — Нет!...       Они с минуту молча и напряжённо сверлили друг друга глазами.       — Давай, я помогу тебе сбежать? — неожиданно выпалил Рюноске.       — Это невозможн...       — Завтра здесь будет отмечаться Новый Год... Я думаю, этот псих будет тоже отмечать, так что какой никакой шанс есть! Я тебе помогу, ты сбежишь на мою съёмную квартиру, поживёшь так месяцок. А чтобы мне не вызывать подозрений, как твоего сообщника, я поработаю, пока мой контракт не закончится, а потом вместе поедем в Японию!       Глаза акробата жадно заблестели. Как давно он хотел этого: сбежать! Сбежать и ни о чем не думать! Конечно, он не верил, что все будет так просто, но все таки безразлично кивнул. Рюноске улыбнулся и потрепал его по голове. Немного подумав, тихо чмокнул в щёку, заставив акробата залиться краской, и сказал:       — Итак, завтра, я жду пока этот неуравновешенный либо сваливает куда-нибвудь бухать, либо напивается вхлам и засыпает, а потом забираю тебя и мы незаметно сбегаем! Что ж, я пошёл обратно, а то нам с тобой завтра выступать, так что спокойной ночи!       Накаджима кивнул ему. Акутагва поднялся и на цыпочках вышел. И все было почти идеально, если бы на выходе он не споткнулся о бутылку из-под коньяка и не растянулся на полу с грохотом. Понимая всю опасность ситуации, Ацуши подскочил, как ошпаренный, подбежал к Рюноске, быстро помог ему подняться, вытолкал за дверь и заперся. Тут же Генрих полностью проснулся, и увидев Накаджиму около двери, подумал, что тот захотел сбежать от него, поэтому решительно встал и рявкнул:       — Ты щто это, сбешать удумал?! Совсэм щто ли страх потерал?!!       — Н-нет, что вы, я...       Ацуши не успел договорить, как размашистый удар заставил его потерять равновесие и упасть. И это был не единственный удар в эту ночь...

***

      Ровно в 12:00 началось финальное представление. Все актёры были одеты в нарядные и блестящие костюмы, что сильно поднимало новогоднее настроение публике. Интересные номера сменяли один за другим. Казалось, это была самая зрелищная новогодняя программа.       Но это было перед зрителями, а за кулисами была довольна напряжённая обстановка. Её создавало не только волнение актеров, но и удручённость режиссёра. А всё потому, что актеры главного выступления никак не появлялись.       — Что б тебе пусто было, Генрих! — нервничал режиссёр, — Небось, опять перепил, свинья, и спит себе, да еще и на замок закрылся!       К режиссеру подбежала запыхавшаяся помощница:       — Н-нет, Карл Христофорович...фух... Простите... Дверь никак не открывается, Ганс много чего перепробовал, но ничего не помогает... Будем продолжать долбить, авось, Ацуши или Генрих отзовутся!...       Режиссёр от злости топнул ногой:       — Проклятье! Их номер через два выступления, а они совершенно не готовы! Ах! Да пропади всё пропадом! Сегодняшняя программа провалится с треском!       Вдруг подбежал Ганс и торопливо произнес:       — Карл Христофоровищ, не волнуйтес! Они, оказываеца, хотовилис! Сейчас они явяца!       — Ну слава Богу! —режиссёр перекрестился.       Действительно, через пять минут оба партнера пришли в кулисы. Режиссер сначала обрадовался, а потом посмотрел на Ацуши. Бледное тело мальчика было все покрыто темно-фиолетовыми синяками. Он еле стоял на ногах.       — Генрих, это что такое?! Как он выступать в таком состоянии будет?! А эти синяки?! Ты представляешь, что произойдет, если публика увидит все это?!       — Карл Кристофоровищ! У меня фсё пот контролем! Аватсыи бутут такие ше хромкие, как и всехта!        Режиссёр только судорожно нервно сжал кулаки.       Тут подоспел Рюноске. Увидев Накаджиму в таком состоянии, он яростно метнул взгляд на силача. Немец увидел это и усмехнулся:       — Не смотри на мена, шенок, зыркалки вытафлю! — и захохотал.       Вмешался режиссер:       — Так, Генрих, ваш выход!       На арену выбежал Ацуши. Он через силу улыбнулся зрителям и поклонился. От боли по всему телу его легкие судорожно сжимались. Стиснув зубы, он начал кувыркаться по кругу. Появился Генрих. Не сбавляя оборотов, акробат в кувырке запрыгнул к нему на плечи и встал на руки. Стал отрывисто дышать. Затем, оттолкнувшись, сгруппировался в прыжке и приземлился перед ним на ноги. Ацуши чуть не упал, боль все усиливалась. Несмотря на это он продолжил колесить по периметру всей арены, издавая отрывистые тихие стоны. В это время силач пиделывал к своему блестящему трико шест. Как только всё было готово, Ацуши также в кувырке запрыгнул ему на спину и оттуда, на одних руках, растопырив прямые ноги в строны, стал карабкаться наверх. Достигнув вершины, он зацепил петлю за щиколотку левой ноги, и , сгруппировавшись, стал вытягивать весь свой корпус параллельно земле, опираяясь на левую ногу. Сделав такую "ласточку", он стал возвращаться в исходное положение, но... От нестерпимой боли, его левая опорная нога дрогнула, соскользныла и вылетела из петли. Он стал камнем падать вниз. Из его уст вылетел глухой вскрик. Все окружающие замерли.

Послышался глухой удар.

      Из кулис выбежал обмерший Акутагава, но единственное, что он увидел — лежащее в непроизвольной позе щуплое тело, покрытое синяками, и вытекающую алую жидкось из-под головы. Где-то в зале завизжали девушки. Из кулис выбежало еще несколько мужчин, но Акутагава опомнился раньше, подхватил умирающее тело и понёс гримерку. На арену торопливо выбежал режиссер и дрожащим голосом оповестил о непредвиденном обстоятельстве, из-за которого выступление будет немедленно окончено.       В кулисах начался полный бедлам. Никто не понимал, что ему делать. Только лишь Венерочка успела где-то раздобыть бинт и начала с помощью Акутагавы перевязывать голову Накаджиме. Слезы градом катились по ее лицу. Когда голова была перевязана, к ним подошел Генрих, но Рюноске оттолкнул его и, с надрывом в голосе, закричал, так, что все замерли :       — Не смей больше подходить к нему! Это твоя вина, что все так обернулось!       На удивление, силач спорить не стал, лишь тихо ответил:       — Отщасти, вина произошетщего лешит и на тепе,— развернулся и удалился.       Жонглер замер. Холодный пот выступил на его лбу.       В кулисы вошел режиссер. Прямиком он отправился к Ацуши, но увидев его безжизненное лицо, отпрянул, и , с дрожью в голосе, процедил:       — Ну все, это конец... Это полный конец...              В тот же вечер Генрих был уволен и выперт на улицу.

***

      Прошло два дня. Накаджима не подавал ни единого признака жизни. Все ходили понурые, а больше всех — Рюноске.        На второй день Акутагава пошёл и разорвал контракт. Режиссер даже не стал возражать. Уходя, Акутагава решил напоследок зайти к Накаджиме. Ацуши лежал на все той же кушетке в кулисах. Подойдя к нему, он с нежностью посмотрел на него и сказал шепотом:       — Прости... Прости, что не уберег, что не защитил тебя! Но... Но, ты дал согласие на побег! Я должен был тебя спасти... Прошу, прости! Это целиком и полностью моя вина! Из-за меня тебе дополнительно досталось и из-за этого ты... ты умер! На моих плечах теперь лежит этот тяжкий груз ответственности, в то время как ты свободен!... — он встал, и уходя бросил, — Прощай! Покойся с миром, Ацуши.       И он ушёл, а снег занёс его следы...