в какое время солнце в зените

Уэйд. Дэдпул. Красный. Домой? Нет. Наемник. Бессмертный. Домой. Телефон. Уэйд разглядывает фото на экране блокировки и удовлетворенно вздыхает. Нужно вернуться домой, там Питер, должно быть, нервничает. Стоп, пацан уже неплохо умеет давать пиздюлей, хоть и не справляется пока что со своим наставником. Наставником. Ужас. Нет. Питер ходит с ним на заказы. Мелочь уже шестнадцатилетний трудный подросток, который иногда работает самостоятельно. Столько всего проматывается сразу, наконец-то тормозясь. Зато понятно направление, вспоминается, где же они теперь живут. Кажется, от него знатно воняет, настолько неодобрительно смотрят в метро другие пассажиры и отсаживаются. Вы бы полежали где-нибудь с кишками наружу и дырой в башке — посмотрим, какими бы розами пахли. Но Уэйду настолько наплевать, что даже ютиться в уголке вагона не видит смысла — где сел, там сел. Пускай звонят в полицию, на них тоже будет наплевать. — Ты воняешь. — О, да, вот это сюрприз, сопляк. На вечно недовольной мордашке кровоподтек. Не только Уэйда заказ прошел не очень удачно. — Ты два дня не появлялся. Не думал с собой уже брать? — отчитывает его Питер. — Тогда я бы отсутствовал два дня, а ты до следующей реинкарнации, Мелочь, где бы перевоплотился в жителя какой-нибудь отсталой страны. За свой отвратительный характер сейчас, в той жизни тебя ждет антисанитария и смерть от СПИДа, перед этим проспишь последние пару лет в обнимку с автоматом на случай, если вашу хунту захотят свергнуть. — Я достаточно хорош, чтобы помочь, — если Питер и впечатлен его речью, то не подает виду. — Не сомневаюсь. Раньше хотелось дать ему в руку пистолет, а теперь чаще хочется забрать. Другим вырасти в компании Уэйда невозможно, но все равно иногда мелькает что-то похожее на угрызения совести, когда он сравнивает того мальчишку, что хотел стать супергероем, с этим хмурым подростком, чья рука перестала дрожать и крепко держит оружие. Совесть, на самом деле, тоже понимает, что Уэйд пытался выгнать пацана, чтобы избавить от своего влияния. И неизвестно еще, как бы в дальнейшем сложилась у Питера судьба. Все же лучше живым, более-менее счастливым и при деле, чем мертвым, либо на столе в лаборатории при свете ламп. Уэйд сделал, что мог, хоть и в своем стиле. Питер выглядит хмурым, и невольно хочется подколоть его, расшевелить. Выбить какие-нибудь эмоции, чтобы начал возмущаться, либо со смехом огрызаться, но в последнее время тот довольно молчалив и часто пропадает где-то. Они все еще смотрят вместе сериалы, выполняют заказы и спорят из-за всего, что попадается на глаза. Но как-то без прежнего азарта, по привычке и даже с настороженностью со стороны Питера. Питер курит на кухне и скидывает пепел в кружку. Не будет ничего удивительного в том, что они съедут и оставят все как есть. Не их стол, не их кружка, не их попытка убраться. Уэйд берет контейнер с какой-то готовой едой из супермаркета и ест неспешно, хотя за столько дней должен бы адски проголодаться. — Спасибо, что купил жратву и на меня, Мелочь. — Я просто не доел. Лживый мерзкий сопляк. Сложно сдержать усмешку. — Возьми в следующий раз меня с собой, — просит Питер. — Я прикрою. Подниму и сразу поволоку домой. — Какой ты самоуверенный. То есть, меня, профессионального наемника, обязательно прикончат, а ты завершишь заказ и еще заделаешься транспортной службой? Питер морщится, явно признавая, что перебрал с бравадой, но продолжает спорить: — Мог бы помочь. — Я не хочу открыть глаза и увидеть твой труп, Мелочь. В этом все дело, что я их открою. Поэтому работа подходит. Мне не хотелось бы, когда ты сдохнешь, быть рядом, чтобы взглянуть на тебя и все вспомнить. — Как удобно, — шипит Питер и кидает бычок в ту же кружку. Шестнадцать, а дуется так, будто и не было всех этих лет, что он протирает задницей диван в непосредственной близости от Уэйда. — Ты же знаешь, Мелочь. Беру везде, где нет риска. Не так, ладно, не нужно вот этого дикого взгляда. Везде, где верю, что мы справимся, либо отделаемся малой кровью. Так подходит? Судя по недовольному взгляду — не подходит. Ну и хуй с ним. Затянувшийся переходный возраст этого засранца не Уэйда проблема. Или его. Господи боже. — Сходи за пивом, — просит Уэйд. Снова эта обиженная мордашка. — Да не посыльным я тебя делаю, тебе тоже беру, так что прекращай гневно смотреть и топай в магазин, — очень педагогично, конечно, задобрить обиженного подростка бутылкой пива. Уэйд, ты талантлив во всем, это божий дар. *** Питер тоже накидывает капюшон, когда они ходят куда-нибудь вдвоем без масок, что, по мнению Уэйда, никак на ситуацию не влияет, может быть, только больше внимания привлекает. Беседа идет бодро даже несмотря на то, что Питер без остановки с кем-то переписывается. Он так хорошо управляется с бесконечными сообщениями, что хочется взять его на слабо: сможет ли напечатать что-нибудь адекватное в полете на паутине. — Конечно, смогу! — хмыкает Питер и даже ненадолго отвлекается от телефона. — Более того, я уже так делал. — Ты имеешь все шансы стать образцом поведения, Мелочь. Образцом для тех родителей, что просят своих выродков отвлекаться от переписок хотя бы при переходе дороги. Согласись, когда эти слова подкрепляются новостью о разбившемся сопляке, сразу как-то лучше доходит. В ловкости Питера не приходится сомневаться, хоть и с непреходящей с годами «я бы мог и сам», а он действительно хорош. Стоит ли Уэйду в резюме указать, что он отлично ломает своим воспитанием жизнь детям, делая из них суперсолдат с юношеским максимализмом? Питер усмехается, но ничего не отвечает. Наконец-то он перестал быть мелким школяром, и все больше похож на юношу, даже догнал сверстников в росте, еще и деятельность предполагает отличную физическую форму. Девчонки строят глазки, когда видят его смазливую мордашку, а потом мечтательным взглядом провожают задницу. Уэйд чувствует гордость, будто есть в этом немного его заслуга. При желании можно что-нибудь навязать, вроде: «Не оставил тебя на улице», «Не дал тебе сторчаться». Он вообще хороший малый, заботливый. И Питер оставляет простор для действий: то ли невест смотреть, то ли женихов отгонять. Это не передается воздушно-капельным, так что невозможно обвинить себя в том, что тот не зажат в рамки условностей и социального одобрения. Они вместе те еще отбросы, только Питер хорошенький. А Уэйд умный и добрый. Каждому свое. — Питер? Что так напугало Питера, почему он с таким ужасом смотрит на прохожего? Знакомый, что такого. Хоть и оживленное место, но стоит положить руку на пистолет, если что случится. Питер не просто напуган, он в ужасе: стоит с открытым ртом, глаза расширены в испуге, а дыхание становится очень поверхностным. Уэйд уже хочет вытащить пистолет из-за пояса, как Питер хрипло спрашивает: — Нед, это ты? — Конечно я, боже! Питер! Ты жив! Где ты был все это время? Жив. Тогда все понятно. Сколько лет прошло? Года три, наверное. Неприятный привет из прошлого. Конечно, слишком неожиданно. Паренек хочет обнять Питера, но лишь растерянно останавливается рядом и тоже выглядит таким обескураженным, что нет сомнений: это не слежка, встреча не запланирована. — Что с тобой произошло? — Мне пора, — Питер грубо хватает Уэйда за рукав кофты и тащит за собой. Нед замечает, что его давний приятель не один, и вздрагивает, когда видит лицо Уэйда. Остается только устрашающе усмехнуться. И, кажется, получилось. — Постой, куда ты? Питер! Питер, подожди! — Нед довольно настойчив, так что скрыться можно только бегом, но они ускоряются до быстрого шага. Нед кладет руку Питеру на плечо, но тот ее резко скидывает и даже… рычит? Уэйд поражен. Нед тоже. Конечно, жаль, что произошла такая неприятная ситуация, но раз уж она уже произошла, бессмысленно отрицать нездоровое любопытство. Словно смотришь ток-шоу. — Питер… — Забудь это. Все забудь. И не смей никому говорить! Увидишь — лучше переходи на другую сторону улицы, я тебя предупредил, — Питер делает резкое движение вперед, явно рассчитывая напугать, и Нед спешит отпрянуть. Страх. Непонимание. Грусть? Питер снова накидывает капюшон и уходит, так и не отпустив рукав кофты Уэйда. Очень занимательно, хоть и недолго. А еще, жаль, что так случилось. — Мелочь, иди сюда. — Оставь свои объятия для шлюх. — И для тебя парочка найдется, я не жадный. Питер пару раз дергается, но потом опускает плечи, утыкается носом в его плечо и говорит дрожащим голосом: — Я не могу позволить себе такую роскошь. — Пока самая лучшая оценка моего умения обниматься. — Друзей, Уэйд, они для меня недоступны. Конечно, Уэйд его понял. Более-менее близкие знакомые вращаются в его рабочей сфере, но даже с ними не стоит слишком сближаться: род деятельности предполагает возможный неблагополучный исход, но хотя бы не ты приведешь к порогу опасность. — Я понимаю, Мелочь. Они отстраняются друг от друга. Забавно видеть, как Питер смущен неожиданной поддержкой. Любит удивлять, что тут скажешь, такой он, этот Дэдпул. — Зато я теперь хорошо понимаю, почему не стоит пускать кого-то в свою жизнь больше, чем несколько раз и без обязательств, — Питер берет себя в руки и выглядит очень серьезным. Уэйд хлопает его плечу. Жаль, что до сопляка дошли причины его поступков. Если жить с Дэдпулом — иначе не получится. Но сожалениям здесь не место, сделал, что мог. Как мог, как получилось. — Спасибо, что пустил меня в свою жизнь. Вот он, теплый момент. — Ты не оставил мне выбора, Мелочь. — Получается, «спасибо» мне? Я забираю свою благодарность, верни обратно. — Вот еще, уже пытаюсь толкнуть ее по дешевке, либо обменять на дозу. — Господи, — хоть Питер и закатывает глаза, Уэйд доволен результатом: если улыбается и становится добродушно колким после такой ситуации, то применил возможности своей гибкой психики по назначению, и приходит в норму. *** — Если ты еще раз выиграешь, Мелочь, я тебя в окно выкину. — Давай, если я еще раз выиграю — ты сам из него прыгнешь? Видно, как Уэйд борется с желанием согласиться. Он отбитый, это точно. Даже будь у Питера возможность воскресать, он бы не вел себя столь безрассудно. Здравый смысл побеждает, потому что Уэйд с недовольным видом берет джойстик и нажимает «продолжить». Дэдпул и здравый смысл — гремучая смесь, все равно непредсказуемая. Стоит его шутливо толкнуть бедром, как тут же прилетает не то, чтобы грубый, но ощутимый ответ. Питер все ждет, когда ему скажут отсесть подальше, где те границы. А если он прямо сейчас залезет к Уэйду на колени, что тот сделает? Все еще возможен вариант с окном. В Питере и раньше строптивости хватало, а такая жизнь довела до полнейшей непробиваемости. На сложном повороте он толкает Уэйда локтем в бок, и тот ожидаемо ошибается. — Вот же паршивец! Питер даже не пытается уклониться, когда из рук выбивают джойстик, а его самого хватают за загривок и пару раз тыкают лицом в диванную обивку, как нашкодившего котенка. — Признай, я бы выиграл и так, — смеется Питер. — Возьмемся за руки и в окно? — Здесь третий этаж, можешь выжить, Мелочь, не хочу так рисковать. Питер разминает шею, снова придвигается и утыкается лбом Уэйду в плечо. До чего же Уэйд тупой. Нет, он не тупой, не так. Он абсолютно не понимает намеков, настолько непрошибаемый, что хочется скрипеть зубами. Попытки телесного контакта называют «что за мерзкие нежности, на тебя не похоже». — Что ты опять жмешься? Такое ощущение, что сильно накосячил. Мне что, надо осмотреть углы? Тупица. Страшно. В Питере решимости на троих, он точно не из тех ребят, кто мнется на пути к достижению целей. Но здесь он так не может. Продвинуться в своих робких знаках внимания дальше, чем чуть больше телесных контактов и попыток превратить обычно злобный по отношению к Уэйду взгляд в теплый — его предел. Еще намеки. Про ту же кровать, про взяться за руки и прочее. Он флиртует хуже, чем, когда во втором классе и подарил красивой девочке валентинку из пластилина, подкинув ее к ней в рюкзачок. Что, ожидаемо, плохо закончилось. Но даже этого, как он отлично знает, достаточно, если ты кому-то симпатичен и интересен. Можно просто рядом сесть, чтобы все само двигалось в нужном направлении. Значит, все еще безнадежнее, чем кажется. Питер расстроен, хоть и сразу понимал, что ловить нечего. Его вообще не замечают, просто «Мелочь», что крутится под ногами. Ему шестнадцать, а потом будет еще старше, но отчего-то кажется, что отношение Уэйда не изменится. Становится строже немного, а в чем-то наоборот, мягче. Они изначально общаются на равных, со стороны Уэйда по отношению к Питеру не было никаких попыток сгладить общение до уровня ребенка. Что круто. И говорит об отсутствии чуткости и педагогических навыков. Чуткости точно. Питер трется о плечо Уэйда щекой, и тот его отталкивает, но с ленцой и напускной небрежностью. Питер, в свою очередь, все равно прижимается обратно. — Этот Мелочь меня пугает, он сломался. Если есть вторая ступень переходного возраста, то я хочу обратиться к ветеринару, творится что-то неописуемое. Кретин. Но не Уэйд, а сам Питер. *** Молчание затянулось на несколько часов, и становится дико не по себе. Лучше бы они кричали друг на друга. Или Уэйд кричал на Питера. Потому что Питеру нечего ему предъявить. Как нечего. Ничего из того, что можно и стоит сказать вслух. Уэйд выглядит расслабленным, из квартиры не уходит, двигается с привычным изяществом опасного хищника и занимается своими делами. Но молчит. Случаются такие моменты, особенно после амнезии — слишком много сил уходит на попытки собрать кусочки воспоминаний воедино. Бывает так, по его словам, что иногда имя свое вспомнить не может пару минут, либо забывает, что стал Дэдпулом, пока не нащупает маску и остывающие мозги на восстановившийся черепушке. Жутко, наверное. Но сейчас жутко то, что за несколько часов не произнесено ни одного слова, при этом никто не покинул совмещенную с кухней гостиную и не скрылся в своей комнате. Питер меняет тактику и перестает пытаться смотреть телевизор или залипать в телефон и, не скрываясь, наблюдает за Уэйдом, а тот его успешно игнорирует. И надо бы сосредоточиться на мысли, что это специально, но раздражение берет верх. — Даже не будет каких-нибудь обидных слов? — раздраженно спрашивает Питер. Молчание. — Да ладно, не надо вот этого скажи уже, что зол, сделай выговор. Не нужно бойкотов, — раздражение льется через край. — Ты и сам все знаешь, не вижу смысла что-то тебе говорить. Это ловушка, это опять проверка на незрелость. Не поддавайся, начни уже доказывать, что ты — взрослый, что твои решения имеют под собой обоснование, а поступки осмысленны. — Ты специально это делаешь, специально! — почти кричит Питер. — Господи, просто обзови, дай подзатыльник, выскажи, как мной недоволен. Это молчание отвратительно затянулось! Уэйд смотрит на него как-то странно, становится не по себе. Не страшно, нет. Скорее ощущение, что переборщил, а сейчас делает только хуже. — Хоть и Мелочь, но я думал, что ты вырос. Почти перестал воспринимать как приставучего глупого сопляка, а ты так поступаешь. И я не про то, что сделал — да насрать, зачем-то же это нужно, не жалко. Но ты сам объяснись, не надо извинений, это меня не задело, хоть и очень неприятно, что ты так груб с человеком, который этого не заслужил. А ты просишь поставить тебя в угол, так решить проблему. Чтобы «подумать» там о своем поведении, а потом как ни в чем не бывало пойти играть в машинки, когда спустя десять минут бесхребетные родители сжалятся. Я разочарован. Хочется накинуть капюшон и отвернуться. Накричать. Уйти в свою комнату. Вот, в свою комнату. Тебе шестнадцать, Питер, ты никогда не станешь для него взрослым. — Хотел провести с тобой время, — не соврал же. — Даже скорее хочу. Хочу провести с тобой время. Снова этот взгляд. Не верит? Чего кривить душой, объяснение на троечку. — Я расстроился, — продолжает Питер. — Прости, что обидел ее и дернулся на тебя. Так нельзя, я понимаю. Получилось некрасиво, чего бы я там не думал. Ты хотел провести время иначе, а я эгоистично не прислушался к твоим желаниям. — Ты словно из какого-нибудь учебника сейчас речь наизусть читаешь, — говорит Уэйд и даже немного улыбается. — Не хмурься, получается неплохо, я тот присяжный, что не отправит тебя на висельницу, уж очень взгляд тоскливый. Просто немного неожиданная реакция, что вечер гонок, либо неплохого фильма был под угрозой из-за хорошенькой официантки. Предупреждай, я могу иногда делать исключение и предпочитать твою компанию чаепитию в своей кровати с каким-нибудь не слишком стесненным принципами гостем. Серьезно, Мелочь. Давай, переодень это унылое выражение лица, насыпь чипсы и тащи задницу на диван. Но больше не рычи на незнакомых людей, я не хочу усыпить тебя из-за жалоб на агрессивное поведение. — Я уже думал, что твоя болтовня никогда не закончится, — смеется Питер. — Тянул время, чтобы разжать ладонь и не вмазать тебе по макушке. — Пошел за чипсами. — Хороший Мелочь. Хочу «чаепитие». *** Питер обожает целоваться. Держаться за руки и гладить интимные места не так трепетно для него, как вылизывать друг другу рты и вести губами по подбородку и линии челюсти. В том, как он прижимает парня чуть выше себя к стене около входной двери и трется об него всем телом, видится что-то такое не прямо кинематографичное, но точно из фильма про подростков. Они и есть подростки и очень возбуждены. Отвратительная память на имена у них тут общий вирус, либо та самая дрянная вежливость: стесняешься спросить повторно. Очень приятно, когда вот так сжимают твое лицо в ладонях и стонут от напора, с которым ты хочешь целоваться. Они заходят в квартиру и оба двигаются тихо, хотя необходимости в этом нет. Питер быстро тащит своего гостя в комнату, наслаждаясь тем, как они оба громко дышат. Парень очень ласковый, гладит плечи, пока Питер уже лижет ему шею и ключицы. Слышно, как звякает пряжка ремня, и Питер застывает, разглядывая откинувшегося на подушки парня: красив, очень уверенно расстегивает штаны Питера и гладит член через ткань белья. Губы приоткрыты, а во взгляде столько желания, что дрожат колени, и есть риск постыдно упасть сверху. — Извини. Это все же не кино. Нет пощечин, гневных криков или требований объясниться. Грустная улыбка и даже «пока» перед уходом. Несмотря на то, что только что произошло, Питер все еще немного возбужден, но нет никакого желания «помочь» себе. Он просто сидит на стуле, уперевшись лбом в столешницу. Мудак, слабак и трус. Коктейль, который назовут его именем. — Я, конечно, знал, что подростки те еще скорострелы, но не думал, что так все плохо, Мелочь. — Отвали. — Какое-то странное ощущение, почти беспокойство, что мне стоит с тобой об этом поговорить, — Уэйд примирительно поднимает руки, но не уходит, продолжая опираться плечом о дверной косяк. — Не как лекция о предохранении, скорее, как дружеское напоминание, что я всегда готов выслушать и над тобой посмеяться. Все очень херово, но губы растягиваются в легкой усмешке. — Дай предположу, Мелочь. Ты стал неженкой и ласковым мальчиком, как подсказывает мой опыт последних недель, а этот парень любит грубо, поэтому ты решил не травмировать его мягким обращением и отправил домой? — Почти. Я решил поберечь себя до свадьбы. — Тогда ты, лживый сопляк, опоздал на несколько месяцев, если я снова не запутался в датах. Очень глупо было не отметить в календаре, когда мой любимый Мелочь начал жить половой жизнью. — Просто заткнись, выдай шутки про импотенцию и месячные, после чего свали уже, — Питер в отчаянии, но ни за что не признается, что не может заниматься сексом, когда Уэйд в соседней комнате. Вообще теперь не может с кем-либо, когда тот застрял в его голове. *** Не то, чтобы это частая практика, но случается, что Питера нет несколько дней. Переживаниям здесь не место, ведь очень хочется иногда побыть в квартире одному. Не то, чтобы он хоть в чем-то себя стесняет, но многое поменялось с его жизни «до Мелочи». Ему, конечно, не нужно отзваниваться как истеричной мамаше, но костюм висит на спинке стула. Не признавай, Уэйд, тебе не тревожно, нет, нет, нет. Возможно, Хорек что-нибудь знает, подкинул какой заказ. Уэйд накидывает капюшон и убеждает себя, что в бар идет прогулочным шагом. У входа он перекидывается парой слов с приятным парнем, который недвусмысленно намекает, что готов повторить, и, если Уэйд настроен — пускай даст знать, когда будет уходить. Это ноябрь. Симпатичный звонкоголосый ноябрь, но точнее дату назвать сложно. Уэйд с улыбкой заходит в бар и уже было решает, что стоит позвать парня внутрь и угостить, как замечает знакомую вихрастую макушку. И приятные мысли о планах на вечер моментально улетучиваются из головы. Питер сидит на барном стуле, а между ног у него стоит какой-то мужик, недвусмысленно мнущий его задницу. Становится ясно, что Питер пьян: слишком обмякший и даже немного покачивается. Если они и ведут приятную беседу, то с такого ракурса видно только как мужик что-то нашептывает Питеру на ухо, пока тот обнимает его за шею. Уэйд видит эту похабную усмешку, и ладонь сама собой сжимается в кулак. Пиздец. Должно бы быть как в замедленной съемке, любят в таких случаях этот дешевый прием, но для Уэйда все наоборот происходит в одно мгновение. Вот мужик лежит на полу, схватившись за челюсть, вот Уэйд тащит Питера на выход, а тот даже слабо сопротивляется. Сложно назвать сопротивлением то, как пьяная тушка пытается упираться, когда колени не слушаются и сгибаются по очереди. Даже мычит не особо яростно, а скорее растерянно. Уэйд настолько хороший парень, что утаскивает Питера подальше от бара, где снег более-менее чистый. Хорошо, что недавно прошел снегопад, не хотелось бы возить кого-то мордой о растаявшую массу. Тихое мычание становится возмущенным визгом. Питер выкарабкивается на коленях, но делает над собой усилие и встает на ноги. У него пораженный вид, словно он все еще не верит в произошедшее. Питер дрожит от холода, его одежда и волосы быстро становятся мокрыми, а еще скорость реакции в полной заднице: когда Уэйд кидает в него свою куртку, та ударяет Питера по лицу и падает на асфальт. Да блять. Уэйд подходит, поднимает ее и накидывает Питеру на плечи, застегивая пуговицу на вороте, чтобы та висела наподобие накидки Красной шапочки. Героиня приходит в себя, но вряд ли готова дойти до бабушкиного домика. Сам Уэйд скорее серый волк, настолько хочется причинить кое-кому не угрожающий жизни вред. Хватает терпения дождаться глубокого вдоха и более осмысленного взгляда, прежде чем начать разговор. Даже не слишком похоже на рык. — Ты что, блять, творишь?! — Это ты что творишь, какого хера, Уэйд? Ты что себе позволяешь?! — качается еще, и крик высоковат, но взгляд злобный и даже почти адекватный. — Ты видел этого мужика? — злобно рычит Уэйд. — Он же взрослый, а ты надрался так, что вручил свою задницу ему в руки. Тебе шестнадцать! Что-то во взгляде Питера заставляет его замолчать. — Вот именно. Мне шестнадцать. А ты выволок меня из бара как щенка, на глазах у всех. Ты не имеешь права так делать. Питер прикрывает глаза и добавляет прежде, чем Уэйд успевает ответить: — Один ты не замечаешь, что мне шестнадцать. Будто назло. Непонятно. Действительно непонятно. Снова эти подростковые загоны, что его не воспринимают как взрослого? Не скажешь, что взрослые так не поступают, вполне себе, но тут явно незрелое поведение. Питер пытается уйти, но Уэйд его останавливает и притягивает обратно за болтающийся рукав куртки. — Ты прав, Мелочь, извини. Я не должен так поступать, просто волновался, но мне до сих пор кажется, что не зря я вмешался, хоть и не имел такого права. В ответ молчание, но смотрит Питер очень внимательно. — Когда увидел, как этот мужик обжимает тебя, действовал на голых инстинктах, — продолжает Уэйд так же мягко. — Словно должен отобрать и защитить. — Отобрать? — Вроде того, Мелочь. Оттуда сначала спасение из бара, а следом встреча башки со снегом. Питер все еще покачивается, да и взгляд не до конца осмысленный, но он так напряжен, словно нет ничего важнее сейчас, чем слушать Уэйда. Самому Уэйду неловко, и лучшим решением будет довести пьянчугу до дома и уложить спать. Если нужно, то утром выслушает вполне заслуженные недовольные крики. — Отобрать, Уэйд? Что он заладил, в самом деле. Скорость реакции у Уэйда куда лучше, чем у обычного человека; хоть и нет паучьего чутья, а его сложно ударить, чтобы он не успел уклониться. По крайней мере, это применимо для драки один на один. Но это не удар. Питер подается вперед, хватает его за ворот толстовки и целует. От него пахнет алкоголем и сигаретами, губы обветрены, так как сейчас зима, а он забывает мазать их кремом. Питер целуется жадно, и даже стоять начинает прямо, прижимаясь очень близко. Уэйд не отодвигает его от себя, только придерживает за талию, боясь, что тот все же упадет. Питер отстраняется, и на его лице счастливая улыбка, а взгляд ошалелый. — Уэйд. Он тянется за еще одним поцелуем, и Уэйд снова не отталкивает: Питер выглядит таким счастливым, что отказать ему сейчас кажется неправильным. Не просто не хочется расстраивать, а скорее не жалко такой малости для столь ярких эмоций. Питера ни капли не смущает, что ему не отвечают. Уэйд берет его под руку и ведет домой, а тот жмется к плечу и идет почти уверенно, хотя время от времени и оступается, либо путается в ногах. Слабо сопротивляющегося Питера Уэйд заботливо укладывает в кровать, уходит к себе и даже быстро засыпает. *** Если регенерация и помогает относительно справиться с похмельем, она бессильна перед отвратительным вкусом во рту, что чувствуется утром сразу после пробуждения. Питер морщится, разлепляет глаза и хмуро смотрит в стену. Но недовольство вызвано исключительно самочувствием. Мысли несутся радостным нетерпеливым потоком, будто это утро Рождества. Путь до душа проходит чуть медленнее, чем хотелось бы, но хотя бы одно радует: он сегодня проснулся первым. В ванной его все же немного мутит, но после чистки зубов становится легче, будто регенерация очень хотела воды и пасты против воспаления десен. Питер приглаживает волосы и похлопывает себя по щекам, удовлетворенно отмечая, что отека нет. Есть круги под глазами, что не критично. Но взгляд такой довольный, даже неловко смотреть на свое отражение, а ему еще предстоит выйти, постараться не краснеть и не мямлить. Это случилось! Они поцеловались! Уэйд вырвал его из рук другого мужика, захотел защитить. И поцелуй, даже два! Питер зажмуривается, ведь нет смысла смотреть на свою улыбку, слишком ярко она ощущается. Надо намазать губы кремом. Жаль, конечно, что его оставили спать одного, но тут есть две причины: первая, что Питер пьян, кто хочет спать с таким в одной постели; вторая, что Питер пьян, а Уэйд проявил чудеса галантности. Словно сомневается, не ошибка ли это, и не хочет принуждать к принятию решений, когда просыпаешься в объятиях другого человека. Это так. Что бы там Уэйд не говорил про себя, а он внимателен к людям, к которым не испытывает негативных эмоций. Лестно относить себя к этой категории. И он хочет просыпаться в объятиях, черт побери! Уэйд уже на кухне и сверлит взглядом тостер. Хочется подкрасться и обнять его, уткнувшись лицом в широкую спину. Питер намеревается так и сделать, но пара выпрыгнувших хлебцев и довольный возглас отвлекают от первоначального плана. Сложно преодолеть смущение, поэтому лучше сесть завтракать. Он бросает на Уэйда быстрые взгляды: тот выглядит вполне себе довольным жизнью и даже смеется, когда Питер обливается соком. Хотелось бы сказать, что это его стиль, но он просто неуклюжий влюбленный идиот, что сидит рядом с объектом вожделения и пытается что-то делать дрожащими руками. Уэйд уносит тарелки в раковину, и Питер наконец-то решается к нему подойти. Нужно дать понять, что он все помнит, что это не пьяная прихоть, что все хорошо, и нечего бояться, все именно такое, каким кажется. Питер подходит вплотную, дожидается, пока Уэйд обернется, подается вперед и быстро целует его в губы. Отстраняется он, уже не сдерживая счастливую улыбку. Но та быстро исчезает, когда в ответ Питер получает взгляд полный удивления. Не то, что хочется увидеть. — Мелочь? Питер внутренне обмирает, даже горло сжимается. Тело рискует само себя удавить, настолько цепенеет, однако, это как быть застуканным сразу после совершения гадости: мозг молниеносно придумывает оправдания, а Питер очень хорош, когда дело касается импровизированного вранья. — Ха, купился? Как же утренний поцелуйчик, мудак? — даже смех звучит не слишком фальшиво, по крайней мере, за хохотом Уэйда его почти и не слышно. — Вот так всегда. Вчера он клянется в любви, сегодня не помнит моего имени, — пытается отдышаться Уэйд, все еще глупо улыбаясь. Кажется, Питера сейчас вырвет. Определенно вырвет. — Эй, ты в порядке, Мелочь? — Похмелье, — оправдывается Питер и бредет в сторону ванны на ватных ногах. Он закрывает за собой дверь и садится, уперевшись в неё затылком. Какой кошмар, господи. Худшее утро, невероятно, что случилось все именно так. Тошнота отпускает, и Питер просто скребет ногтями замок на коленке домашних штанов. «Что за тупость? — думает он отстраненно. — Зачем такой элемент? Зачем на коленке замок?». Плакать не тянет. Это такое разочарование, что тут даже сил на истерику нет, настолько гложет обида на мироздание. — Что за тупость, — повторяет он сквозь зубы. — Эй, Джульетта. За мной завтрак, за тобой посуда, — кричит из кухни Уэйд, и его прекрасно слышно. — Иди к херам! — А вчера ты говорил другое, мой милый. Питер упирается лбом в колени и злобно стонет. Только этого ему в жизни не хватало. *** Не то, чтобы после случившегося Уэйду неловко, но пару раз мысли невольно возвращаются к поцелую. Да, поцеловались. Трижды. Чего такого? Если не считать, конечно, что Питеру шестнадцать лет, и он даже не наезжал после относительной выволочки около бара, настолько смутился. Все же присутствует легкая неловкость, Питер, конечно, дохера взрослый с дохера взрослыми решениями, но вчера свалился во время задания в мусорный бак, а Уэйд, в свою очередь, не целуется с детьми, даже по пьяни. Особенно по пьяни, господи, он НИКОГДА не целуется с детьми. Его аж передергивает от начальной формулировки. — Я не Мелочь, — без азарта огрызается Питер и падает обратно в бак, когда Уэйд в последний момент одергивает «руку помощи» и заходится хохотом. — Вот же мудила, — шипит Питер, когда наконец-то выбирается, но даже не пытается догнать его и как-либо отомстить. Уэйд, конечно, на чеку, ведь наказание может быть отложенным, но закатывает маску до носа и потягивается, разминая кости. — Да уж, зря я это. Теперь ты воняешь, а нам еще до дома добираться. Питер лишь недовольно фыркает в ответ, принюхивается и остается недовольным результатом. — Не я тебя туда засунул, так что мои руки чисты. Чисты, ха? — Как меня угораздило? — ворчит Питер под нос, затем оглядывается на Уэйда, и это тот самый звоночек: беги, уклоняйся и будь готов пинаться, но в нос бьет запах помоев, а Питер уже прижимается к нему всем телом, впившись руками в щеки, и мерзко ухмыляется. Уэйд пытается его сбросить, но тот лишь оскаливается и вцепляется сильнее, рискуя вывихнуть челюсть. — Ну ты фего, — пытается урезонить его Уэйд и не может удержаться от смешка, когда слова искажаются из-за сжатых губ. — Фего, — передразнивает его Питер, затем тянет за подбородок к себе, быстро целует и отходит со злорадным хохотом. — Мелочь, ты охренел? Это домогательство, я затаскаю тебя по судам. — Приятного вкуса помоев, Уэйд, — Питер показывает ему средний палец и уверенной походкой идет в сторону дома. Третий поцелуй. *** Мужик, получивший от Уэйда в прошлое посещение бара, сваливает при их появлении; Питер даже взглядом его не удостаивает, садится за стойку и просит сельдерей для Кровавой Мэри. Он с аппетитом хрустит, но больше Уэйд не купится на это, как предыдущие пару раз, и пробовать не будет. — Маленький извращенец, — неодобрительно косится он на злополучный сельдерей. Хорек медлит с заказом, и Питер от скуки начинает постукивать ногой по ножке стула Уэйда, чем дико раздражает. — Прекрати. — А? — Стучать, Мелочь. Ноги свои убери. Питер корчит рожу, но затем шкодливо сжимает губы и закидывает ноги к Уэйду на колени. — Ты совсем охренел, Мелочь? — возмущается Уэйд и пытается их с себя скинуть, попутно перевернув Питера со стула, но тот приклеивается к стойке рукой, а другой хватается за плечо самого Уэйда. — Паршивец, пристрой свои ботинки куда подальше, иначе мой ботинок окажется у тебя в заднице. — Ну Уэээйд, — смеется Питер, но ноги убирает, перед этим прильнув ближе, потеревшись щекой о его плечо. После он отъезжает на стуле и перевешивается через барку в поисках еще одного сельдерея, за что получает сердитый окрик от Хорька. Питер превращается в вечно заигрывающую хохотушку. Только без хохотушек, ибо так может сложиться впечатление, что он стал милым. Мелочь, конечно, милый до нельзя, но даже в порывах этого всеобъемлющего флирта остается вредным. Не лучший образ. Такие люди нравятся окружающим, но Уэйду неприятно думать, как Питер заискивающе общается с другими. Но, сейчас уже не тот возраст, когда он вправе раздавать ему советы. Хотя? — Я плачу по ночам в подушку от мысли, что ты лезешь со своими томными взглядами и ухаживаниями к кому-то другому. Питер давится сельдереем и с хрипом откашливает куски прямо на стойку, пока Уэйд хлопает его по спине. Вот это реакция. — Э, Мелочь, живой? Питер кивает, но выглядит отвратно: лицо покраснело, а от кашля выступили слезы. — Не шути так, — тихо просит он и отворачивается. — Чего я такого сказал? — недоумевает Уэйд. — Ничего. — Ну извини, что ревную, Мелочь. После того поцелуя стал ранимым. Питер вздрагивает и тянется за салфеткой, чтобы убрать за собой, пока Хорек не устроил скандал. *** Не стыдно признаться, что он скучает, когда Питера подолгу нет дома. Настолько не стыдно, что он пишет: «Мелочь, я скучаю» с поцелуйчиком, на что получает ряд сердечек и «отъебись, скоро вернусь, не смей умирать». Ухмыляясь, Уэйд откидывается на диванчик и разминает шею. Он чувствует себя достаточно уставшим, чтобы уйти от барных стульев у стойки к более комфортному месту. Мерзкий внутренний голос интонацией Питера извещает, что это старость. А еще Уэйд поцеловал Питера. Питер просто чмокнул его в уголок губ на выходе из бара, а Уэйд удивленно вскинул брови и потянулся за еще одним. Он бы и не подумал подыгрывать, но за ними шел мужик, перед этим настойчиво клеившийся к Питеру в баре. Мелочь их притягивает как магнит, хотя сам Уэйд чуть ли не угрызения совести испытывает, когда тот виснет у него на шее или прижимается к боку. Еще и эта декада поцелуев, хоть и скорее чмоков, но все же. Мелочь нашел новый способ его доводить, и хер там Уэйд позволит ему так с собой играть. Мужик, после поцелуя и грозного взгляда Уэйда через плечо Питера, развернулся на сто восемьдесят градусов, а сам Питер получил щелчок по носу. Вспоминать об этом без ехидной усмешки не выходит. Мелочь — прелесть, и нечестно его так опекать, но Уэйд не может с собой ничего поделать. Он, конечно, не ревнивый мудак, но не хочется отпускать Питера в мир в столь юном возрасте, особенно в руки подобным типам. Уэйд слишком хорошо таких типов знает, хоть и не причисляет себя к ним. Скребется в голове мысль, что если бы о нем самом кто-то в свое время позаботился и хоть немного уберег, то все бы могло сложиться иначе. Что бы там не думал Хорек или сам Мелочь, а Уэйд старается изо всех сил, пока способен на что-то влиять. Девушка, с которой Уэйд знакомится, явно имеет фетиш на его кожу, хоть и старается это скрыть. Зачем? Уэйда привлекают ее бедра, и он не видит смысла держать руки при себе. Чем ближе они к дому, тем чаще остановки на быстрые страстные поцелуи, а у самого дома это уже перерастает в недетский рейтинг. Они не успевают зайти в подъезд, как сталкиваются в дверях с Питером. Уэйд сразу подмечает про себя, что тот подстригся, причем, короче, чем обычно, а еще успел сходить в душ и покурить после: улавливается аромат свежести и сигарет. — Мелочь, — широко улыбается Уэйд, выходя вперед и поднимая руку, чтобы дать пять. Питер тоже тянется к нему, потом переводит взгляд на девушку, и в следующее мгновение вместо хлопка пятерней виснет у Уэйда на шее. Поцелуй сильно отдает сигаретами, и Питер не стесняется просовывать язык ему в рот, прижимаясь всем телом и даже вклинивая колено между ног. Он так же молниеносно отступает назад, не давая себя оттолкнуть, и с ошалелой улыбкой выдыхает: — Привет, Уэйд. Мелкий. Кусок. Дерьма. — Я пойду, — недовольно бросает девушка, и Уэйд не видит смысла догонять ее, останавливать и что-то объяснять. Питер снова делает движение навстречу, но, что бы он не намеревался сделать, Уэйд хватает его за ворот кофты и с силой встряхивает, вырывая пару пуговиц. — Смешно, сопляк? В глазах Питера ни капли страха, ни капли стыда, одно самодовольство. Так рад своей шалости, что готов отхватить пиздюлей, но не извиниться. Уэйд прижимает его к себе вплотную, оказываясь очень близко, и рычит: — Какой же ты гребаный ребенок. — Я не ребенок! — внезапно свирепеет Питер и начинает извиваться, окончательно дорывая ворот. Когда Уэйд отпускает кофту, Питер отступает назад и прижимается спиной к стене. — Ты заигрался, Мелочь. Все это было смешно, но ты не умеешь остановиться вовремя. Не делай так больше, испытывай свой отвратительный характер на ком-нибудь другом, — Уэйд отворачивается и идет в подъезд, не заботясь о том, идет ли Питер следом. *** Контроль гнева — лучшее, что есть в Уэйде. Если что и дало ему произошедшее в жизни дерьмо, так это способность держать в узде все негативное: абстрагироваться от боли, забывать обиды, копить терпение, сдержанность и уравновешенность. Именно так. Окружающие об этом не особо подозревают, потому что утруждать себя тоже лишний раз не хочется, но, когда необходимо, он — чертов ангел, что может замереть и не дышать, пока не придет в норму. Мысленно он уже перестрелял половину соседей, размозжил голову Хорька о барную стойку и придушил Питера бельевой веревкой. Что бы там не говорили, он психически здоров, но не видит смысла кому-то что-то доказывать. Но на этом положительные качества не заканчивается: долго испытывать отрицательные эмоции тоже не в его стиле. И это тоже похоже на последствия Оружия Икс: зачем? Какой в этом смысл? С его опытом можно пожизненно лечь в коробку из-под холодильника и рыдать в ней, а можно лишь иногда хмуриться, быстро отгоняя неприятные воспоминания. Долго злиться тоже не получается. Сначала Питер демонстративно вылезает в окно в костюме, таким образом «хлопая дверью», но, когда возвращается, выглядит виноватым и расстроенным. На тот момент Уэйд еще недоволен, что без слов выказывает это пустой коробкой из-под готовой лазаньи в мусорном ведре, и отсутствием еще одной, нетронутой, для Питера. Питер сигнал улавливает и, опустив плечи, уходит к себе. Уэйд сваливает с утра пораньше, и даже не напрягается найти уважительную причину, какие-нибудь внезапные дела. Он просто не в духе и хочет уйти. Они с Питером сталкиваются в коридоре, когда тот выходит из ванной, а Уэйд воюет с заедающей молнией куртки. Столкновение взглядами не выходит неловким, но Питер сдается первым: моргает, поводит плечами и отворачивается. Уэйд не сердится. Он просто устал и хочет отвлечься. Через пару часов ему отвлекаться надоедает, и как бы ни была притягательна идея начать пить до полудня, в бар он не идет, а возвращается домой. Неизвестно, как давно ушел отвлекаться Питер, но получается лучше: объявляется только вечером. Он молча садится на диван, присоединяясь к просмотру кино, и уходит спать первым. Утром Уэйд готовит завтрак для них обоих, а Питер залазит в окно с готовой едой, где приборы на двоих. Уэйд не может сдержать улыбку, притягивает Питера к себе и обнимает, положив голову ему на макушку. — Маленький ублюдок. — Мудила. *** Как бы Уэйд не пытался вбить ему в голову, что здесь он устанавливает правила и за ним остается последнее слово, Питер это с самого начала воспринимает как вызов. Вовсе нет, не нужно кого-то специально злить или подставлять, но действовать на свое усмотрение — правильно. Иногда можно получить пинка, иногда одобрительное хмыканье. Пинка чаще, но это не умеряет пыл принимать решения самостоятельно. — Не знаю, радоваться или нет, что дыра у тебя в животе, а не в башке. Этот взгляд мне не нравится. В ответ лишь хрип вместо ответа. Даже с пробитой грудной клеткой пытается трепаться. За столько лет сложно не привыкнуть к тому, что живешь с регенерирующим мутантом, который периодически теряет части тела, получает ранения, от которых содержимое желудка в ужасе хочет сбежать. Уже не страшно. Питер знает, что нужно лишь подождать какое-то время, и все срастется, но ему все равно жаль, что Уэйд испытывает боль. А лучше способ успокоить нервы, чем злобно шутить, ему неизвестен. В конце концов, это секретная техника его наставника, а Питер способный ученик. Он садится на корточки и кладет ладонь поверх ладони Уэйда, и они оба давят на рану на животе, хотя нет особо смысла останавливать кровь. Либо восстановится, либо умрет раньше, но все равно восстановится, только вернувшись с того света. Снова хрип, но Питер не прикрывает глаза, хоть и хочется. Он не настолько печется о тайне личности, чтобы быть сейчас в маске. — Если умрешь, то я отнесу тебя домой. Если нет — пойдешь сам. Слабая ухмылка стоит того, чтобы шутить как последняя мразь. Они с Дэдпулом на одной волне, возможно, это одна из причин его почти нежных чувств к нему, тех самых, когда хочешь нежно приставить к горлу нож, но помышлять о поцелуе. Хрипа больше нет, как и дыхания, но ухмылка будто становится шире. Питер еще некоторое время сжимает ладонь Уэйда, уткнувшись лбом ему в плечо. Уже нет того страха, что сковывал в первые разы. Возможно, тогда он выглядел чуть комичнее, волоча огромного мужика за собой по темным улицам: из-за разницы в росте нереально было взять такого как Дэдпул на руки или закинуть на плечо, особенно, если нужно уделять внимание отдельным ранам и не терять по дороге чужие органы. Всегда можно подождать, но иногда на восстановление уходит несколько часов, поэтому легче отбуксировать свою ношу домой, чем сидеть и скучать около трупа в каком-нибудь не особо приятном месте. Не то, чтобы в свои семнадцать Питер сильно высокий, но набрался мастерства: умеет все зафиксировать паутиной так, чтобы доставить свою ношу с комфортом и быстро. Уэйд никогда не позволит утащить себя в полет, будучи живым, пускай хоть мертвый «посмотрит» на ночной город с высоты. Этот вид того стоит. Пока никто не видит, особенно, сам Уэйд, Питер обращается с ним аккуратно и максимально осторожно кладет на кровать, убирая временные повязки из паутины. Все выглядит неплохо, меньше, чем через час, на кухне уже будет аромат горелых тостов. Некоторое время Питер лежит рядом, заняв самый краешек кровати, так как тело Уэйда разместил посередине. Уже есть в их практике смена жилья из-за отсутствия чистых простыней, но и это не особо помогло, поэтому Питер тогда сходил в магазин и затарился необходимыми, по его мнению, вещами. Например, шампунь для волос. В четырнадцать ему пришла в голову мысль, что, если нет волос — нужен лишь гель для душа, поэтому у них есть только эти бутылки с ароматом свежести. Его покупки никогда не критикуются, что довольно странно, но и с собой они редко берут что-нибудь из домашней утвари, с каждым переездом покупая новое. — Кажется, я тебя люблю, — шепчет Питер, словно говори он во весь голос, Уэйд услышит его по ту сторону. Ворс покрывала довольно мягкий, по нему приятно водить рукой. Они никогда не обсуждали, холодно ли приходить в себя, когда только что был трупом, но укрывать Уэйда одеялом вошло в привычку. Сам утром разберется с рваным грязным костюмом и испорченным постельным бельем, а Питер поспит в своей комнате, не будет нарушать его покой. С улыбкой он думает о том, что это похоже на сюжет для ужастика — потревожить покой усопших в жутком доме, а потом попытаться выбраться из него. В своей кровати не будет вонять кровью и будто не свежей плотью. Еще пара минут в этом тошнотворном облаке, и можно идти спать. Вот бы приснилось что-нибудь. Слипаются глаза. Ну и вонь. Ну и что. *** Питер пребывает в меланхоличном настроении, и Уэйд даже не лезет к нему с предложениями пойти на совместный заказ, просто пытается растормошить на домашнем уровне, сам выбирая кино и не цепляясь к курению у него под носом. С чертовой Мелочью что-то происходит, это ясно, но тот упорно отмалчивается, ссылаясь на «просто никакое» настроение. — Заболел, может? — в который раз кладет Уэйд ладонь на лоб, уже не столько, чтобы проверить температуру, а, чтобы хоть немного расшевелить огрызающегося Питера. — Отвали. Уэйд убирает руку, перед этим слабо пихнув Питера в лоб пальцами. Питер трясет головой и закутывается в плед, высунув только руки — в одной пепельница, в другой наготове пачка. Интересно, поможет ли ему суперсила в сохранении легких? Уэйд даже шуток себе не позволяет относительно «умереть молодым», нехорошо это в их деле. — А мы можем посмотреть что-нибудь, что родилось в одном тысячелетии со мной? — спрашивает Питер с легкой улыбкой, довольный подколкой. — Я тебе за Парк Юрского периода сейчас эту сигарету в задницу засуну, понял. Сам тогда выбирай, — говорит Уэйд, и тут же предвосхищает вопросы. — Когда досмотрим. В какой-то момент Питер прижимается к его боку и со шмыганьем кладет голову на плечо. Чертовы страдающие подростки. Уэйд треплет его по голове и не отстраняется. *** Уэйд скребет ногтем этикетку, отрывая маленькие кусочки и скидывая их в бутылку из-под пива. Идти за второй непреодолимо лень, и начинает даже не хватать того времени, когда Мелочь был еще большей мелочью и реагировал на просьбы подобного рода и топал к холодильнику. Питера дома нет, а даже будь — ни за что бы не принес, скорее взял бы себе и демонстративно пил на кухне. От этой мысли губы трогает незваная улыбка, и очередной, довольно крупный кусочек этикетки отправляется в бутылочное горлышко. Шум снаружи заставляет насторожиться, но Питер пару раз громко пинает балконную дверь, оповещая о своем приходе, что еще можно считать за: «Это я, не стреляй!». Уэйд откидывается обратно, отпуская моментально нащупанный между диванных подушек пистолет. Питер вваливается в квартиру, и Уэйд скашивает взгляд, оценивая его состояние: жив, цел, немного грязный костюм. Вот теперь он позволяет себе окончательно расслабиться. Питер дефилирует мимо, изящно перешагивая через разбросанные им же с утра вещи. Выпотрошенный рюкзак, с которого началось яростное наведение бардака, лежит на кухонном столе. Уэйд не в курсе произошедшего, да и выяснять не спешит: нет ничего страшного в том, чтобы переступать через вещи, даже если в процессе был раздавлен один чехол из-под очков. Пижон со стопроцентным зрением. Питер останавливается напротив, и Уэйд поднимает на него взгляд, не скрывая довольную улыбку. Он рад, что Мелочь вернулся, даже если пива не будет. — Принесешь мне пива? — А больше тебе ничего не надо? — Питер складывает руки на груди и нависает сверху, продолжая стоять вплотную, отчего они соприкасаются коленями. — Два пива? Питер фыркает и уходит на кухню. Уэйд провожает его взглядом, в очередной раз отмечая, что облегающий костюм очень хорошо сидит, а еще он очень… облегающий. Уэйд тоже способен впечатлять формами, но не спешит обтягивать задницу спандексом. Питер тем временем крутит этой самой задницей, пританцовывая у холодильника. Он возвращается, прерывая размышления Уэйда, протягивает ему бутылку, мокрую от конденсата, и смотрит насмешливо, но довольно тепло. Уэйд забирает пиво, нарочно обхватывая ладонь Питера своей, чтобы его позлить, но тот руку не отдергивает, наоборот наседает, чтобы стукнуть его не сильно бутылкой по лбу. Непродолжительная борьба, в ходе которой приходится спихнуть Питера с коленей, заканчивается все же распитием пива, только уже в компании. Питер вытягивает ноги на журнальный столик, не удосужившись перелезть из колготок в повседневную одежду. Уэйд сильнее кутается в домашний халат. Стояк на Питера — последнее, что ему сейчас было нужно. *** Это требует обсуждения, но Уэйд не находит в себе силы начать разговор, а Питера, похоже, все устраивает. Мелкий ушлепок снова его поцеловал, и не просто чмокнул, а грубо засосал, просунув язык и сопроводив все стоном. Да, они оба чуть не погибли, Уэйда и самого потряхивает от мысли, что Питер мог обзавестись пулевыми отверстиями в своем прекрасном теле, но не так у них принято справляться со стрессом. Он хватает Питера за руку и разворачивает к себе, но взгляд цепляется за идущую из носа кровь, и вместо гневной тирады Уэйд прихватывает Питера за волосы, чтобы запрокинуть голову назад. — Это как раз-таки неверное решение, я могу захлебнуться, — недовольно отзывается Питер, не особо сопротивляясь. Уэйд касается пальцами собственных губ, отмечая, что тоже испачкан кровью, даже не заметил, как Мелочь залил его во время поцелуя. Горячие поцелуи с горячей кровью, надо же, какие крутые. Он отпускает Питера, и тот идет в сторону брошенного авто, все еще покачиваясь, но со счастливой улыбкой. Эйфория ухода от смерти, да, она такая. Уэйд старается незаметно оттереть губы, но Питер вообще не обращает на него никакого внимания, что очень кстати. «Больной сука извращенец», — бьется в голове, но ругань не особо помогает снять напряжение. Возбудиться от близости смерти Мелочи, поцелуя с ним и облизывания кровавых губ — у него большие проблемы. Пока Уэйд копается с ключом зажигания, Питер перелазит назад, буркнув что-то про «устал». И, конечно же, выйти из машины и пересесть не вариант, нужно выполнить акробатический пируэт, задействовав свои длинные ноги и максимально обтеревшись об Уэйда. Ситуацию это не улучшает, и даже несколько ударов головой об руль и гневный окрик Мелочи не возвращают внутренний покой. Пора заняться сексом, а то так скоро и на пожилую соседку вставать будет. *** — Привет, — звучит приятный голос, и к нему подсаживается симпатичный парень, сразу под бок на диванчик. Уэйд скашивает взгляд и узнает «ноябрь». Кажется, тот хотел продолжить общение после пары «встреч», но им с Питером пришлось срочно удирать и менять квартиру, не до отношений как-то было. — Привет, — ухмыляется Уэйд и закидывает руку на спинку дивана, как настоящий мачо из фильмов. Ноябрь возвращает ему ухмылку и тут же прячет ее в бокале с пивом. Уэйд гладит его плечо и прикрывает глаза. Спустя пять дней Питер все еще не объявляется дома, и Уэйд каждые несколько часов отправляет ему тоскливые или оскорбительные сообщения, цель которых просто удостовериться, что тот жив. Такое случается, что на ином заказе приходится задержаться, и тревоги нет. Скорее просто соскучился. Ноябрь скрашивает одиночество, приходя ежедневно, а сейчас уже оставшись на вторые сутки, и это даже ненавязчиво, та самая игра, где оба как бы не против. — Пацану своему пишешь? — с добродушной улыбкой спрашивает Ноябрь, пока нарезает ветчину для пасты. Его зовут Джим, он умеет готовить, а еще он со смехом вспоминает, как Питер чуть было не устроил пожар, когда оставил пепельницу на подоконнике вблизи занавесок. Уэйд и позабыл об этом, но теперь тоже улыбается, набирая очередное сообщение. — Потерялся где-то Мелочь, да. Ноябрь делает глоток пива, придерживая бутылку за горлышко, и тоже копается в телефоне. Он понятливо кивнул, когда Уэйд ответил: «разным» на вопрос «чем занимаешься». Такой умница, такой симпатичный и с таким приятным голосом. Уэйду он нравится. Давно он не ввязывался в отношения, вообще давно ни с кем не знакомился, полагаясь на самую искреннюю любовь за деньги. *** Что он проснулся слишком рано, Уэйд может определить даже без будильника. То, как тело сопротивляется и хочет вжаться обратно в подушки — лучший показатель. Ноября рядом нет, тот вообще ранняя пташка, которая еще и спит мало, так что ничего удивительного. Уэйд тянется за телефоном, чтобы написать Питеру, но там уже есть сообщение: «Буду часам к семи». Как раз, скоро должен подойти. Уэйд потягивается и часто моргает, чтобы хотя бы немного отогнать сонливость и пойти заобнимать загульную Мелочь. Возможно, именно копошение за пределами спальни его разбудило, но Уэйд решает все же дойти до кухни. Днём отоспится. Даже есть настроение провести инвентаризацию содержимого холодильника и наколдовать завтрак, наверняка Питер придёт голодный. Глухой удар о стену заставляет напрячься, Уэйд медленно подходит к двери и прислушивается. Хоть Питер голос и понизил, но можно расслышать: — Я предупредил, если ещё хоть раз увижу или услышу, что тебя видел или слышал Уэйд, я тебе эту шею сверну. Рекомендую сменить маршруты и места отдыха, уебок. Следом следует стук и сдавленный хрип, и что-то подсказывает Уэйду, что Ноябрь был прижат к стене за горло и только что получил свободу. Хлопает входная дверь. Питер передвигается бесшумно, и только скрипящая дверца шкафчика с посудой сигналит о перемещении. Уэйд закусывает губу, но продолжает стоять неподвижно. У Питера изумительный слух, и даже глубокий вдох отнимет время, выделенное на размышления. То, что Уэйд не вышел и не разобрался в происходящем сразу — досадная оплошность, подарившая новые проблемы, но промедление было почти осознанным. Питер ставит что-то разогреваться в микроволновку и стучит ложкой, размешивая, скорее всего, дрянной сладкий кофе в чашке. Он выгнал Ноября, причём, очень грубо. Они не ладят? Что-то случилось, пока Уэйд спал? Невольно вспоминается, как один мудак приставал к Питеру, но не особо верится, что Ноябрь мог так поступить, не тот характер. — Доброе утро. Питер широко улыбается, когда Уэйд наконец-то покидает спальню. В изначальном плане были объятия, все же соскучился по Мелочи, и даже серьезный разговор не сбивает с намеченного пути. Питер что-то недовольно бурчит, но обнимает в ответ крепко. — Ты долго. — Один заказ зацепился за другой, — пожимает Питер плечами и болезненно шипит, вытаскивая горячий контейнер с лапшой из микроволновки. — Где Ноябрь? — Кто? — Парень. Джим, — тон небрежный, но Уэйд внимательно следит за реакцией Питера, тот, однако, пожимает плечами и набивает полный рот еды прежде, чем ответить: — Странный он. Ушел и просил не беспокоить. Уэйд приподнимает бровь, но Питер не обращает на него внимания, продолжая с аппетитом уплетать лапшу. Очень голоден, бедняга. Не хватает ему мастерства, чтобы вовремя питаться на заказах. Уэйд вздыхает и достает из морозилки коробку с наггетсами, на что Питер с одобрением щурится, уже запрокинув голову и высыпая остатки овощей в рот. Не распакованные палочки для еды лежат рядом: кто-то криворукий и никак не может научиться, поэтому пользуется вилкой. Надо будет свой завтрак съесть палочками, поиздеваться. Но он отвлекся. Ноябрь. — Не похоже на него. Что случилось, Мелочь? — Может, я ему не нравлюсь? Или приревновал? — Питер невозмутим, только жадно следит за приготовлением наггетсов. — Приревновал, значит. Не стоит ходить вокруг да около, Питер сам не расколется, уже понятно, и тут либо как есть сказать: «Я слышал твои угрозы, Мелочь», либо уже забить и сесть завтракать. Палочками. — Я соскучился, — просто говорит Уэйд, на что Питер довольно хмыкает и лезет в холодильник в поисках кетчупа. *** Обучающее видео уверяет, что такой цвет очень идет людям с его внешностью и должен смотреться превосходно. Питер наносит помаду на губы и остается доволен результатом, победно глядя на перемазанные ватные диски. Немного практики, и очертания губ идеальные. Уэйд не обратил на внушительную приятного зеленого цвета косметичку внимания. Оставленная в коридоре косметичка «вчерашней даты» подозвала Питера к себе на следующий же день после того, как он опробовал на девушке сценарий, достойный Оскара, так что не стоило волноваться о ее возвращении. Он не соврал, вложив в свои слова ревность и угрозу, так что угрызений совести ждать не стоит. Брезгливости к чужой косметике тоже нет, хотя Питер относит себя к чистюлям. Немытая который день кружка-пепельница смотрит на него почти с осуждением. На столе разложены палетки с тенями, рядом с ними ютятся хайлайтеры, бронзеры и прочие радости, с названиями которых он справляется менее успешно, чем с использованием. Питер еще раз причмокивает губами и снова возвращается к рисованию стрелок. Если он овладеет и этим навыком, то объявит миру о своем всемогуществе. Видео настоятельно советуют, что перебарщивать не стоит, и Питер держит в голове образы приятных ему девушек, с которыми сталкивался в вечернее время в барах, чтобы согласиться. Оттягивать кожу, чтобы подвести нижнее веко почти мучительно, но он уже опьянен успехом и действует решительно. Суперспособности и здесь помогают, когда кисточка туши ни разу не попадает в глаз. Еще один взгляд в зеркальце, и сложно удержаться, чтобы не подмигнуть отражению. — Какого хера. — Доброе утро, Уэйд. Питер возит кисточкой по теням и пробует их на коже запястья, как, опять же, рекомендует видео. Уэйд, конечно, с интересом его разглядывает, садясь напротив, но не шокировано. — Ты можешь маскироваться под девушку, Мелочь, — громко говорит Уэйд, вынуждая Питера нажать на паузу. — Не получится. — Почему? Разворот плеч у всех же разный, напихать чего в качестве груди, и не надо замахиваться на третий размер, плюс парик. А мордашку нарисуешь. — Хорошо получается? — Я успел подрочить с утра, но у меня снова встал, настолько хорошо. Питер проезжается по скуле до самого уха и роняет кисть на стол от неожиданности. Кретин. Ублюдок, мудак, сволочь. Он ругает Уэйда последними словами, дрожащей рукой поднимая кисть и захлопывая румяна. Уэйд же, посмеиваясь, идет налить себе кофе, довольный реакцией. Питер бы не сдержался и разревелся от злости. Если бы не макияж. Эта шутка возвращает ему силы, но запал в изучении содержимого косметички пропадает. — И часто у тебя на меня стоит? — с раздражением спрашивает он. — Бывает, на этой неделе уже раза четыре, — признается Уэйд с ухмылкой, но взгляд отчего-то прячет. Уэйд издевается, он определенно издевается над ним. Все знает, и теперь изводит, насмехается. Питер встает так резко, что роняет стул, подходит к Уэйду и прижимает его к мойке. — Через сто миллионов стояков сравняем счет, — злобно тычет он Уэйду пальцем в грудь, с вызовом глядя снизу вверх. С него хватит. Это просто смешно. — Чего? — спрашивает Уэйд на вдохе, но Питер вместо ответа приподнимается, вцепившись руками в его футболку, и целует. Его никогда не отталкивают, и сейчас тоже нет, но никогда еще он не целовал Уэйда так. Разве что где-то в мечтах, но в них он не оставлял след от помады на чужих губах. — Мелочь. — Что? — Не надо. — Что не надо? Питер и сам знает ответ на этот вопрос, но сейчас впервые не хочет сбежать. Становится дико неловко вот так прижиматься. Нужно отойти на пару шагов, а лучше вовсе обогнуть стол и встать с другой стороны. Ему не скажут ничего хорошего. Еще ничего не услышал, но уже не страшно, скорее так, будто его поймали за чем-то постыдным, так он еще и пытается строить из себя дурачка, чтобы ситуацию проговорили заново, и все стало хуже. Хотя, казалось бы, куда. Ему так неловко, что нет сил поднять взгляд, и лучше рассматривать столешницу. — Сначала думал, что ты шутить так пытаешься. Теперь смотрю на твою мордашку, анализирую последние месяцы и понимаю, что я, походу, непробиваемо тупой. Он еще и издевается. Хочется сказать: «Не то слово!», крикнуть: «Ничего себе, до тебя дошло!». — Никаких шуток, Уэйд. Я уже готов перетащить тебя в спальню, спасибо, что прозрел до момента, как я бы начал стягивать с себя штаны. Уэйд кривится, но не от его слов, скорее от грубого тона. Питер прикрывает глаза и отмечает про себя, что дышит достаточно ровно для сложившейся ситуации. — Это пройдет, не волнуйся. Ты молод, вполне стандартное поведение. — Пройдет?! — не выдерживает Питер и повышает голос до крика. — Стандартное поведение? Да я только о тебе и думаю, а ты зовешь Мелочью и не воспринимаешь всерьез! Ты всегда можешь почувствовать готовность собеседника хорошо провести вечер, сам хвалился, но не распознал ни одного моего движения навстречу! Сколько бы они не спорили, голос никогда не повышают, а сейчас Питер теряет границы и срывается. Это больно, это унизительно, это невыносимо. Уэйд смотрит так тоскливо, будто ему не лучше, но его взгляд скорее злит. Еще и жалость. Супер. — Потому что ты — не просто хороший вечер, — медленно отвечает Уэйд, словно подбирает слова. — Ты важен для меня. Зову Мелочью, но ты не мелочь в моей жизни, твою мать! Я хочу о тебе заботиться, ты важный для меня человек, а не парень, которого я уложу в постель. — Обо мне не нужно заботиться, как ты не видишь? — Питер заставляет себя понизить голос и снова подходит, чтобы не прятаться за столом. — Я могу заботиться о тебе. Это безнадежно. Он наблюдает за тем, как Уэйд прикрывает глаза и устало вздыхает. Настолько все испортил, Питер. Похерил возможность быть рядом, но очевидно, что иного исхода быть не могло. Невозможно находится так близко и не предпринять хотя бы попытку. — Мне жаль, что так вышло, — Уэйд спокоен, и это раздражает. Питер точно незрелый, эмоция за эмоцией, тогда как собеседник ни разу не повысил голос. Сопляк. Мелочь. — А мне нет. Он хоть и быстрый, но точно знает, что Уэйд в силах уклониться при желании. Но он не отклоняется. Так нельзя, но Питер касается губами его шершавых губ, выдыхает и с напором целует. Снова приходится привстать на цыпочки, чтобы обнять за шею и придвинуться ближе. Он отстраняется и не знает, что думать, ведь его и не обняли в ответ, но и не оттолкнули. — Мелочь. Питер опять лезет с поцелуем, но оступается и скользит губами по подбородку, в то время как Уэйд придерживает его за талию и довольно ощутимо сжимает пальцы. — Поцелуй меня, — Питер очень надеется, что это не звучит как мольба, но, когда получает ответ, готов плакать от радости. Его так крепко прижимают, позволяют вылизывать рот, что сдержать стон невозможно. Уэйд проводит языком по его нижней губе, и приходится отстраниться, чтобы вдохнуть хотя бы немного воздуха. Давно он не целовался так, чтобы забывать дышать. От нацеленного на него взгляда мурашки идут по коже. Питер хочет две вещи: чтобы на него иногда смотрели с нежностью, а иногда именно так, словно он вызывает сильнейший голод. Не сразу доходит, что его довольно грубо отодвигают, и Питер разжимает пальцы, не пытаясь удержаться. Он настойчивый грубый подросток, но, даже будучи влюбленным, хочется сохранить немного достоинства. — Не надо, — повторяет Уэйд. Он тяжело дышит, а его глаза прикрыты. — Ты этого хочешь. — Не хочу. — Тогда не смотри так, будто только твоя вытянутая рука отделяет нас от того, чтобы заняться сексом на этом столе. Слова действуют словно пощечина: Уэйд толкает сильнее, уже не грубо, но настойчиво, затем на мгновение зажмуривается, огибает Питера и уходит, аккуратно прикрыв за собой входную дверь. Это крах всего. У Питера тоже нет никаких сил оставаться в одиночестве. Он вообще не знает, где сейчас можно находиться, чтобы не закричать, не заплакать или не натворить глупостей. Он надевает костюм и несколько часов бездумно летает по Нью-Йорку на паутине, сначала довольно быстро и агрессивно, а под конец своего пути скорее расслабленно и неспешно. Паучье чутье сигналит, и Питер моментально к нему прислушивается: за прошедшие годы они настолько сработались, что нет никаких сомнений — нужно повиноваться, а чутье, в свою очередь, всегда на его стороне, и не раз спасало жизнь. Питер вытаскивает рабочих из-под обвала и некоторое время сидит на соседнем здании, наблюдая за работой спасателей. Ему не то, чтобы не приходило в голову не только доставлять кому-то неприятности, но использовать способности для чьего-то блага, кроме своего собственного, казалось чем-то недопустимым. Сама мысль о том, что Питер Паркер может надеть свой костюм и спасать жизни — самая большая ошибка, которую он когда-либо совершал, и не может закончиться ничем хорошим. Будто он снова подведет кого-нибудь. Наверное, он на то и вырос, чтобы быть не только наемником, но и таким подобием супергероя. Точно не супергероем. Но ведь и не злодеем. Питер уверен, что есть подходящее слово, но не может вспомнить. Недолгая разминка, проверить пистолеты на поясе, и он готов к новому полету по городу. Патрулю. Это отличный способ скоротать остаток дня. Ему нравится. А следом и ночи. Может, дальше и дальше. *** Одна из покинутых ими ранее квартир до сих пор не сдана, что неудивительно. Сложно найти арендаторов, когда предыдущие жильцы покинули ее из-за перестрелки с агрессивно настроенными якудза. Зато комната, которую занимал Питер, пострадала меньше всего, поэтому провести в ней несколько ночей кажется неплохим решением. У него еще есть немного денег, их хватает на готовую еду из супермаркета, пару пачек сигарет и даже гель для душа. Со стыдом он думает о том, что плоховато берет заказы и как содержанка часто ест то, что покупает Уэйд. Вот кто работает много, что не то, чтобы прямо улучшает финансовое положение, хоть Питер у него больше денег не берет совсем. Перед выходом на улицу он тщательно отмывает лицо, не забыв стереть половину макияжа, как Мулан, чтобы позволить себе капельку грусти. Капельку в болото ебаного отчаяния. Сам Уэйд звонит несколько раз прежде, чем принято решение избавиться от телефона, ведь известно, как отлично по нему можно отследить местоположение. Это у Питера талант ищейки из них двоих, поэтому время, отведенное на раздумья, закончится по его желанию. В какой-то момент озлобленность и жалость к себе сменяет сожаление. Уэйд не виноват, что так получилось. Он сам сказал, что Питер для него дорог, и крайне жестоко отбирать у него возможность быть его другом, а потом пропасть, не оставив записку и выкинув телефон. Они близкие друг другу люди, и так поступать нельзя. Как бы там все не сложилось, а нужно поговорить и по-человечески решить, что делать дальше. Питер не сможет больше жить с ним в одной квартире, но будет рад спустя некоторое время продолжить общение. Уэйд слишком важен для него, даже если останется несбыточной мечтой. Но это будет не скоро. Если учитывать, сколько времени эта влюбленность зрела в голове в настоящее чувство, избавиться от нее будет не так просто, если вообще возможно. Но чем-то заглушить ее необходимо. Не хочется остаться совсем без Уэйда в своей жизни, хотя Питер старательно все портит, словно это его конечная цель. А сейчас просто хочется объятий. Когда один человек крепко стискивает другого, желая быть ближе. *** Он искренне надеялся, что Уэйд еще не спит, но, взглянув на часы, понимает, что потерял счет времени и залез через окно домой поздней ночью. Питер немного устал, хотя патруль прошел очень спокойно, правда, с вмешательством полиции. Забавно, что они не могли решить, кого задерживать, пока Питер не решил за них пригвоздил преступника к стене, после чего сбежал. Нет смысла перебарщивать, для многих достаточно пинка или угрозы пистолетом, чтобы они сами дошли до участка, оглядываясь со страхом. Но кого-то хочется отправить сразу на кладбище, минуя перевалочный пункт за решеткой. И Питер достаточно об этом думал, чтобы установить для себя некоторые правила, и выходит неплохо. Можно совмещать с заказами и радоваться жизни. Радоваться. Как же. Гель для душа слишком пахнет свежестью, но он уже привык, хоть и колебался в супермаркете, не выбрать ли чего самому. Неужели ему правда нужно повзрослеть и перестать быть таскающимся за опасным наемником ребенком, который даже не знает, какой гель для душа ему нравится? Нерадостные мысли лучше всего подходят для купания посреди ночи и осмотра тела на предмет синяков. Гель для душа не идет из головы. Питер почти раздраженно трясет головой и недостаточно старательно сушит волосы полотенцем. Уэйд спит. Питер доходит до двери в его комнату и прислушивается к мерному дыханию. Он умеет приходить домой бесшумно, в отличие от некоторых, и не тревожить их сон. Стоит пойти лечь спать, а не стоять, упершись лбом в ветхое дерево. Но что-то подсказывает, что он просто пролежит до утра, снова прокручивая в голове их возможный разговор, где сначала планирует высказаться. Сонливости нет места, и точно не появится. Может, цитрусовый? Ему нравится запах лимона и апельсина. Или что-нибудь цветочное. Он с усмешкой думает о том, как Уэйд отреагирует на непривычные ему гели. Не уходит, так и продолжает борьбу лба и двери. Это эгоистично, но поговорить необходимо сейчас: до утра он изведет себя настолько, что может снова свалить в окно. Ему семнадцать, это нормальная реакция на проблемы. Уэйд же волновался, и будет рад узнать, что Питер вернулся. Наверное. Очень бы этого хотелось. Это неожиданно, но петли не скрипят. Иногда кажется, что он единственный в мире человек, кто может бесшумно подкрасться к Дэдпулу и остаться в живых. Поначалу было нелегко: Питера спасала только быстрая реакция, и со временем пришлось научиться перемещаться громче, чтобы не стать жертвой инстинктов своего соседа. Уэйд спит прямо в одежде, не расстелив постель, а просто вытащив подушку из-под покрывала. Хорошо, что соизволил снять ботинки, иногда он не особо запаривается, особенно, если приходит после своей «смертельной амнезии». Питер несколько раз находил его в своей постели и, когда был младше, шел досыпать в кровать Уэйда, а после очень возмущался, так как стиркой простыней приходилось заниматься самому. Повзрослев, он просто садился на корточки и некоторое время наблюдал за спящим Уэйдом. То же самое он делает и сейчас, прижавшись щекой к покрывалу. Словно щенок. От этой мысли даже морщиться не хочется, и так слишком много негативных эмоций он испытал за последние дни. Питер толкает Уэйда в плечо и быстро присаживается, если тот проснется и включит паранойю. — Мелочь? Питер поднимает голову и тяжело сглатывает, настолько Уэйд выглядит взволнованным. Дверь остается приоткрытой, поэтому света из гостиной достаточно, чтобы они могли видеть выражения лиц друг друга. Остается только надеяться, что его вид не слишком жалобный. — Прости, — шепчет Уэйд. — Не за что извиняться, это ты прости. Я не должен был уходить. — Я тоже. Питер снова кладет подбородок на покрывало и прикрывает глаза, когда его треплют по волосам. Уэйд всегда делает это неаккуратно, но ему все равно нравится. Питер залазит на кровать и ложится боком, оставаясь на значительном расстоянии. Ему не хочется усложнять все еще больше, чем есть, но поговорить вот так, лежа друг напротив друга — маленькая прихоть, которую он себе позволит. Уэйд не двигается, и взгляд у него все еще тоскливый. Возвращается чувство вины: сбежал на несколько дней и никак не дал понять, вернется ли, жив ли, что планирует делать. Получается, лишил Уэйда не только выбора относительно их дальнейшей дружбы, но и возможности сменить жилье. Тот бы наверняка ждал, независимо от того, как сложились обстоятельства. — Я не хотел. Само получилось, — все еще шепчет Питер. — Что именно? — Влюбиться в тебя. Наверное, это звучит очень наивно, но Уэйд не кривит губы и не издевается — его чуткость сегодня направлена на Питера. Но этот взгляд. Не такой хочется видеть после признания, но Питер с самого начала ни на что не рассчитывал. Хоть и неприятно, но настолько ожидаемо, что даже не хочется прикрыть глаза и позволить себе снова начать себя жалеть. — Мне жаль, — просто отвечает Уэйд. Отлично, просто супер. — А мне нет, — огрызаться сейчас правильная стратегия. Лучше злость, чем эта выжигающая изнутри грусть. Как он смеет так говорить? Жаль ему. Словно от него что-то зависело. «Да, Уэйд, тебе бы стоило быть менее охеренным, не заботиться обо мне и не быть таким непрошибаемым горячим ублюдком!». Таким чутким и веселым, настоящим героем для Питера, хоть и с катанами за спиной. Так получилось, и ему ни капли не жаль. В Уэйда невозможно не влюбиться, особенно, когда проводишь годы рядом с ним, узнавая все лучше и лучше. — А мне жаль, что я для тебя «Мелочь»! Стань я «Питером», все бы, возможно, сложилось иначе. — В моей голове ты все еще смотришь обучающие видео, чтобы справиться с газовой плитой, и не можешь дотянуться до верхних полок, из-за чего лазишь по стенам, — отвечает Уэйд и прикрывает глаза, не сдерживает улыбку. — Для меня ты такой, Питер, и я не хочу другого. Вырос, конечно. Больно. — Но я и так сломал тебе жизнь, постарался на славу, — продолжает Уэйд. — Не хочу сделать еще хуже, ни за что. Питер возмущенно садится. Что за бред? Что за паршивая отговорка, будто пытаешься отшить непривлекательного человека в баре? Хуже, чем «Я сейчас не готов к чему-то серьезному». Слишком много эмоций с того момента, как Питер вернулся домой, и все негативные. Постоянно захлестывающие грусть, злость, почти отчаяние. — Еще хуже, твою мать?! Еще?! Поверь, мудак, хуже я себе уже не сделаю, я тут месяцами наблюдаю, как ты трахаешься с кем попало, а для меня тактильного контакта остается только на подзатыльники! Представляешь, что я пережил?! Уэйд тоже садится и грубо его перебивает: — Твои предъявы возмутительны, я не знал, черт побери, что делаю тебе больно. Даже не смей здесь ныть и пытаться убедить меня, что пора начать тебя жалеть. Я, блять, испытываю чувство вины уже за огромное количество вещей, в которые тебя втянул, но за то, что ты страдал, точно не буду. Здесь я не могу ничего сделать! Ты действительно «Мелочь», тебе до нормального обращения расти и расти! Питер рычит и прыгает вперед, но Уэйд довольно ловко перебрасывает его через себя, скидывая на пол. Еще прыжок, и они уже пытаются зафиксировать друг друга, не нанося ударов. Хочется разорвать на кусочки, чтобы не смел насмехаться, не смел говорить такое, не смел топтать то, чего не понимает. — Ненавижу! — кричит Питер и скидывает Уэйда, заломавшего ему руку, на пол. — Ненавижу! Ненавижу! Тот и не думает оставаться лежать, мгновенно подскакивает и снова уходит от захвата. Питер знает, что хорош, столько тренировался, столько учился, но не может даже как следует вцепиться в Уэйда: тот хоть и не играючи, но уклоняется, блокирует любые попытки. Такими темпами ярость приведет к тому, что один из них атакует, это неизбежно. Слишком озлобленные, слишком привыкшие все решать силой. Питер не хочет его бить. Никогда не хотел причинить вред, даже когда они дрались из-за выбора комнат в новых квартирах, когда он был младше. Уэйд, конечно, всегда побеждал, пару раз прикладывая его башкой обо что-нибудь мягкое, вроде дивана или кресла, но часто потом уступал, говоря, что это в награду за успехи. Это сложно назвать триумфом, особенно, когда тебя только что отлупили, но жить в таких комнатах становилось приятнее. Никакой паутины. Никакой грубой силы. Больше не хочется этих уворачиваний и попыток зафиксировать. Обманный маневр, который редко срабатывает, но дается Питеру легко из-за природной гибкости, и он прижимает Уэйда к полу, седлая его колени. Он быстро наклоняется и прижимается губами к его губам, сжав лицо в ладонях. Поцелуй скорее напоминает отчаянный крик, но его не пытаются оттолкнуть или снова ударить, и если через час он уже будет со шмотьем на другом конце города, потому что здесь оставаться сил больше нет, то сейчас урвет частичку счастья. Вряд ли будет больнее, чем уже есть. Питер отстраняется и рвано дышит, замечая, что не ему одному не хватает воздуха. Снова нагибается, но Уэйд прикрывает ему ладонью рот и смотрит хмуро. Но ничего не говорит. Питер прогибается в пояснице, прижимаясь ближе, и слегка поводит бедрами, потираясь о пах. Взгляд при этом не отводит. Хоть Уэйд и не меняется в лице, ладонь сжимает чуть сильнее, вдавливая пальцы в щеку. Не встречая сопротивления, Питер нагибается еще ниже, отчего они прижимаются друг к другу лбами и их губы от соприкосновения отделяет только ладонь, которая, похоже, скоро сломает ему челюсть. Питер уже откровенно трется всем телом, чем даже вздоха не может вызвать, но теряет берега, настолько пристально и жестко на него смотрят. Он шевелит губами, немного втягивая кожу ладони в рот, что сложно, учитывая обстоятельства. Это победа, черт побери, победа, давай же, Уэйд, ты все время делаешь то, о чем потом стоит жалеть, сейчас этого не произойдет. А сам Питер и правда обнаглевший подросток, который не будет испытывать стыда, почти принуждая того, в кого влюблен, сдаться похоти. Он прикрывает глаза, делает еще одно движение бедрами, особенно сильно прогнувшись, и протяжно стонет, хотя ребро ладони почти закрывает ему ноздри, оставляя все меньше шансов продолжить дышать. Он никогда не задумывался о том, насколько хорошо умеет стонать, но, похоже, делает это очень неплохо. Когда Уэйд убирает ладонь, Питер даже сказать ничего не успевает, настолько быстро его переворачивают и подминают под себя, перехватив оба запястья и с силой прижав их к полу. Есть возможность вырваться, ведь на его стороне суперсила, но он и не подумает этого сделать. Его яростно целуют, сминая губы, и это лучшее ощущение на свете, словно теперь уже точно произойдет хотя бы один из желаемых пунктов. В семнадцать лет лучше получить секс, чем не получить ничего, даже если после этого опять придется вернуться к плану со шмотками на другом конце города. Их общее исключительно дружеское будущее разрушено, и то, что уже неминуемо произойдет, скорее шанс, чем точка. Даже если точка, он пожалеет о ней позже, ведь корить себя за ошибки уже вошло в привычку. Сейчас же он приложит максимум усилий, чтобы Уэйд помышлять не мог о побеге. Его хватают за подбородок и заставляют запрокинуть голову, после чего шею покрывают почти нежными поцелуями, лишь иногда ощутимо прикусывая кожу. Питер вскидывает бедра, практически удерживая свой вес на лопатках, чтобы прижаться ближе. Футболка из-за такой неудобной позы съезжает, и Уэйд тут же отпускает подбородок, поглаживая оголившиеся живот и бока. Он нежен и груб одновременно, и от этого контраста Питер возбуждается так сильно, что боится позорно кончить в штаны лишь от того, как руки уже до онемения прижаты к полу, в то же время Уэйд вылизывает его рот, чуть ощутимо кружа пальцами вокруг пупка. Он придавливает Питера, чтобы вжаться в пах коленом и раздвинуть ноги, тем самым снова укладывая на пол, больше не испытывая возможности позвоночника на изгиб. Новый стон, колено давит чуть сильнее, и Питер чувствует, горячее дыхание на своей шее. Уэйд замирает буквально на мгновение, а затем опускается ниже и целует ключицы. Еще немного, и ладони будет не спасти, они отомрут от невозможности крови циркулировать. Но основная причина того, почему Питер выкручивается из захвата — это желание активно участвовать в процессе. Его отпускают с явной неохотой. Когда Уэйд пытается немного отстраниться, Питер давит ему на грудь, чтобы тот сел, и забирается на колени, нависая сверху и тут же целуя. Ему не особо разрешают перехватить инициативу, но как же безумно Питер любит поцелуи, и эти — лучшие, когда рот так вылизывают, что тут никакой крем для губ не поможет. Неужели так вообще возможно? Ни с кем другим ничего подобного не чувствовалось, хотя он всегда много внимания уделяет поцелуям. Пара движений бедрами взад-вперед, и Уэйд тянет к себе, чтобы Питер раздвинул ноги и сел ниже. Он повторяет движение, и имитация наконец-то радует слух возбужденным рычанием. Цепляться пальцами за затылок Уэйда даже немного страшно, такое ощущение, что они сейчас сломают друг другу носы в этой битве за доминирование в поцелуе. Не жалко сдаваться, когда наконец-то ощущается прикосновение к члену. Питера удерживают за бедро, одновременно с этим уже лаская, хоть и в не слишком быстром темпе. Остается только надеяться, что стоны не слишком похожи на хныканье, но он перестает целоваться и прижимается лбом к плечу Уэйда, не в силах себя контролировать, и вскидывает бедра. Ритм становится все быстрее, и Питеру почти больно от того, как его зубами придерживают за кожу шеи, словно он способен сейчас вырваться или хотя бы допустить мысль об этом. Питер всхлипывает, не в силах больше стонать. Уэйд расцепляет зубы и, не сбавляя темп, шепчет, задевая носом ухо: — Давай, Питер, давай. Разве ты не этого хотел, Питер? Звучание собственного имени словно удар под дых и самый нежный из поцелуев, который возможно получить. Это и так слишком много для Питера, а в сочетании с грубоватой ладонью, что ласкает так быстро, но аккуратно, результат не заставляет себя ждать. — Блять. Он и не знал, что от оргазма могут так поджиматься пальцы на ногах, что их почти больно расслабить. Однако безмятежность быстро сходит на нет. Рука в штанах ощущается не то, чтобы дискомфортно, но немного смущает. Питер поднимает подбородок и смотрит Уэйду в глаза. Это охеренно: словно голодный хищник ждет разрешения, молча вопрошает. Даже когда знает, что все в его руках, что его хотят, что он может это получить любыми способами, от простого «выеби уже меня» до взятия силой. Немного некомфортно ощущается намокшее от спермы белье, но вот это краткое ощущение власти, что его мнение в данном случае важно — опьяняет. Не хочется проверять, позволят ли ему сейчас подняться и уйти, когда Уэйд так ощутимо возбужден. Потому что позволят. Питер тянется за поцелуем, не таким страстным, как до этого, скорее нежным. Хочется вложить в касание губами все то, что словами сейчас передать не получится. Продолжая держаться за плечи Уэйда, он падает назад, утягивая его за собой, чтобы оказаться снова лежащим на полу. Молчание. Только тяжелое дыхание и тихие стоны. Они непродолжительное время целуются, и снова приходиться расстаться с полом, когда ему на смену приходит кровать. Питер не рассчитывал сегодня в ней оказаться полуобнаженным, когда футболка немного порвана и отброшена в сторону. Этого не было в плане, хотелось поговорить, объясниться, но Питер не разочарован, что так случилось. Слов почти нет, только короткое: «приподнимись». Не до обсуждений, когда рот занят поцелуями: губы, скулы, шея, ключицы. Еще немного он нужен для вздохов, стонов и неразборчивого мычания. Питер стаскивает с себя штаны, но от белья самостоятельно избавиться не успевает. Не так уже много надо в его возрасте, чтобы снова возбудиться, даже если кончил совсем недавно. Внезапно становится неловко, когда раздевается Уэйд, которого Питер уже видел обнаженным — у того ни стыда, ни совести, ничего не смущает. Да и условия жизни, когда вы вечно в бегах и ищете, где затаиться, бывают самые разные. Но отвести взгляд невозможно, и пробегает незваная мысль, что есть у него фетиш на высоких мускулистых мужиков. И это ни капли не совпадает с тем, кого он предпочитал до этого. Раздражает, насколько Уэйд сдержан и нетороплив: гладит его живот и медленно растягивает, нашептывая на ухо какие-то успокаивающие пошлости. Сложно сдержать улыбку. Питер прикрывает глаза и снова выгибается, сдерживаясь и не прося быть быстрее. Уэйду хочется так, ему так нравится, он знает. Есть уверенность, что сейчас уже точно никто из них не остановится, но все равно страшно сбить настрой. — У тебя на лице написано, что ты слишком много думаешь. Эта скотина издевается. Питер хочет возмутиться, но Уэйд добавляет второй палец, и слова прерываются шипением. — Питер, что ты хочешь сказать? Третий палец ощущается почти болезненно, Питер не успевает привыкнуть, но именно этого хочет: быстрый темп, страсть, а потом повторить, повторить, повторить. Чтобы нежность когда-нибудь случилась, но не сейчас. Уэйд — идеальный любовник, точно знающий, чего хочет партнер. Не раз говорил. Не раз его слова подтверждали другие. Питер ненавидит их всех до одного. — Не молчи. Ненавистная усмешка. Но снова вместо слов он стонет Уэйду в губы, в ответ на что тот обводит их языком. Когда пальцы исчезают, становится заметно, что смазка холодит, и это некомфортно, не хочется, чтобы его оставляли надолго. — Ты столько пиздишь, сопляк, а сейчас тебя хватает только на то, чтобы развратно выгнуться и смотреть на меня таким голодным взглядом, словно я не тот парень, что дает тебе подзатыльники, а картошка фри. Эти слова приводят в ярость. Неизвестно, что злит больше — «сопляк» или сравнение его взгляда с любовью к фастфуду. Питер приподнимается и давит Уэйду на затылок, чтобы быть очень близко к его лицу и рычать куда-то в щеку, потому что до уха ему не дотянуться: — Я тебя удавлю голыми руками, если сегодня не буду стонать громче твоих шлюх, ты понял меня, мудила? Пиздеть ты умеешь, я в курсе, но уж постарайся меня не разочаровать. О, да, его слова возымели эффект: восхищение вперемешку со злобой. Ради такого стоит огрызаться. Питеру немного больно, и он благодарен, что Уэйд дает время, чтобы привыкнуть, целуя щеки и неспешно лаская. Сейчас у Питера будет стоять, даже если случится ядерная война, и бомба упадет прямо на Нью-Йорк. Если его сейчас оставят — не раздумывая сломает Уэйду ребра, чтобы не лишить себя этого охренительного, хоть и дискомфортного пока ощущения. С каждым толчком становится все приятнее. Подаваться навстречу, цепляться, стонать, менять позы — как долгожданная награда за мучения и почти ангельское терпение. И кончать от одного жадного взгляда, каким его оглядывают, когда он снова падает на простыни после того, как поднят и оттрахан у стены. Казалось бы, его невозможно вымотать, но, Уэйд может заниматься сексом часами, что наконец-то дает ответ на вопрос, почему так настойчиво его обхаживают те, кто хоть раз побывал в их квартире и делал завтрак. — На живот. Что же это, колени подгибаются? Снова ублюдская усмешка, в то время как руками Уэйд с явным удовольствием мнет его ягодицы. — Ты охренел. После нескольких толчков Питер подается назад, прижимаясь спиной к груди Уэйда и толкая его, чтобы сесть и оказаться сверху. Его берут на слабо, но Питер с завидным рвением доказывает, что еще не устал и хочет большего, когда насаживается, позволяя лишь придерживать себя за бока, а так делая все сам. Спина и шея мокрые от пота, но Уэйда это не смущает: он лижет и покусывает солоноватую кожу, но долго находиться в бездействии не может и начинает помогать Питеру двигаться, почти грубо стискивая. — Предлагаю тебе подрочить себе, потому что если я отпущу тебя, то точно выломаю эти чертовы косточки, гребаная ты порно-звезда. Лучший комплимент, дождался своей порции романтики. Питер без сил, и очень хочет проверить время, чтобы охренеть снова, но Уэйд затаскивает его на себя, наскоро утерев его же рваной футболкой живот, и говорит, явно не принимая возражений: — Спать, Мелочь. Не нужно просить дважды. *** Несмотря на дикую усталость, спит Уэйд беспокойно: время от времени просыпается и прижимает Питера к себе, если отвернулся от него во сне. Лежат они на не особо чистых простынях, да и самим бы стоило сходить помыться перед тем, как вырубиться. Но, когда Уэйд в очередной раз кончил, Питер не смог подняться без его помощи, настолько тряслись ноги. Произвести впечатление явно удалось, да и сам он устал так, что мысль о душе промелькнула и так же быстро исчезла, уступив место хоть и тщательному, но очищению лишь футболкой. И он не может сдержать горькую усмешку, когда вспоминает, насколько сильно ему это впечатление хотелось произвести, завидное рвение и плюс сто баллов к самолюбию. И такое внутреннее довольство, что Питеру было не просто приятно, а охренительно. Как и самому Уэйду от его громких стонов. Соседи, наверное, очень рады за них. Не секрет, что он выкладывается на полную, когда дело касается секса: бешеное либидо и желание все сделать хорошо отлично работают в паре. Но одежду он раньше не рвал, это точно. Это не круто, ведь любовнику еще домой идти, а Уэйд заботлив, насколько позволяет ситуация. В данном случае она дала разрешение испортить саркастическую надпись на мятой футболке, и об этом не сожалеть. К чему переживания по куску ткани, когда есть то, что он переспал с Питером. Это слово подходит не особо. Скорее трахал с удовольствием, будто старшеклассник дорвался, когда родители наконец-то уехали на выходные. Старшеклассник, господь. Питер. Блять. Он больше не скажет, что сожалеет, это может ранить, без сомнений. Какого бы там чувства не было относительно сложившейся ситуации, обидеть Питера он не посмеет. Мерзко. Всем им когда-то было тринадцать, но все равно ощущение странное. А еще не совсем понятно, как поступить теперь. Питер влюблен в него. Уэйд и правда глуп, раз не заметил этого раньше, ведь сигналов было достаточно. Не воспринимал свою Мелочь всерьез, раз проигнорировал все намеки. Привычный план, когда тот человек, пришедший в его дом, должен покинуть его до вечера, здесь не совсем уместен. Ситуация кардинально отличается от обыденного формата. Когда он позволил себя поцеловать, то снова взял ответственность, может, не до конца ее осознавая. И точно не планирует теперь от нее отказываться. Не так много времени, чтобы все обдумать, всего лишь несколько часов, пока Питер спит. Сомнения, желания и неуверенность давят изнутри. Редко Уэйд думает о том, что необходимо поступить правильно, но другого варианта не приемлет. Не хочется притворства, не хочется врать, что менять привычный жизненный уклад приятно. Приятно все, кроме последствий. И жизнь научила, что от них нет смысла прятаться. Питер шевелится и весь вытягивается, даже во сне разминая мышцы. Прижать покрепче и заботиться. По крайней мере, пока. *** — Завтрак? — Ты не представляешь, как мне страшно сейчас, хочется блевануть как в детстве. — Да, Мелочь, это именно то, что я хотел услышать, проснувшись с парнем в одной кровати и разделив с ним утренний поцелуй, который хорош, даже, несмотря на несвежее дыхание. Питер неуверенно улыбается и прячет смущенный взгляд, будто это не он еле прикрыт одеялом и демонстрирует засосы, по поводу которых Уэйда совесть мучить не будет. — Потому что мой опыт «завтраков» говорит, что после этого я пойду отсюда. Уэйд предполагал, что такой разговор состоится еще до того, как они прикроют наготу. — Ты глупый, Мелочь. Мы живем вместе. Вали в душ. И клянусь, выйдешь — буду здесь, готовить завтрак, а ты будешь хорошим парнем и не станешь морщиться, когда что-то окажется горелым. От этой неуверенной улыбки становится тепло внутри. Притянуть Питера к себе и быстро поцеловать в висок, чтобы хоть немного расслабился. Он сам настолько запутался, что испытывает необходимость полежать еще пару дней, все обдумывая. Хотел или нет? Хочет ли сейчас? Будто да. Будто вынужден. Не может понять. В такой прострации, что не сжигает тосты. Питер решает сменить тактику. От того дерзкого парня, который льнет к нему, кричит и смотрит с яростной решительностью почти ничего не осталось: сейчас он сидит, поджав под себя ноги, настороженно смотрит на Уэйда, но улыбается, когда его снова целуют, только теперь в щеку. Не хочется разговаривать. Пока сложно подобрать слова, хоть и принято решение, что это не должно закончиться как обычно. С Питером и не хочется такой развязки, но какой хочется — вопрос. Сложно. Настолько хорошо было ночью и так приятно завтракать сейчас, что сложно жалеть о таком исходе. Было бы, конечно, спокойнее, оставайся все по-старому, но в том, что происходит, есть неуловимо приятное предвкушение чего-то хорошего. Они оба аморальные ублюдки. Один добился своего почти вынудив… э, нет. Вынудив трахнуть себя, ага, конечно. Не послушал Уэйда и не стал считаться с его желаниями, так лучше. А сам Уэйд сидит напротив него на кухне и залипает на синяки на запястьях, обдумывая, как ему в этот раз справиться с проблемой по имени «Питер». Он любит его, ясное дело, если бы нет — выкинул бы из своей жизни куда раньше, в Дэдпуле не так много благородства, чтобы ехать на его тяге годами. Но это не та любовь, которую от него ожидают. Забота, симпатия, а теперь еще и влечение. Уэйд не создан для общепринятого понятия любви и отношений. Худший пример семейных ценностей и супружеской верности. Хочется оберегать, заниматься сексом. Хочется отодвинуть подальше и сделать вид, что не существовало этой Мелочи никогда. Возможно, несколько выстрелов в голову, смена жилья, либо даже города — и не будет Питера Паркера, память избирательна, может его и не вернуть. Но от самой мысли, что тот исчезнет не только из его жизни, но и из воспоминаний, к горлу подступает тошнота. И зачем себя обманывать, этого не случится. — Будешь доедать? — робко спрашивает Питер. — Нет, ненавижу по правилам приготовленную еду, только горелое уродство. Питер хмыкает и стягивает с тарелки тост. А раньше он бы не упустил возможность подколоть, что Уэйд и есть горелое уродство. Вот и первые неприятные перемены. Нельзя остаться равнодушным, когда Питер залазит к нему на колени и обнимает за шею. Его улыбка неуверенная, все еще дерзкая, но ближе к счастливой. Неприятно скребется ощущение, что Уэйд — обманщик, самозванец, прижимающий к себе того, кто ждет от него недвусмысленных действий и чувств. Эгоизм у них тут воздушно-капельным. Или теперь можно про передачу половым путем? Лыбится, уродец, почти мурлычет, целуя его шрамированную кожу на щеках. Уродец, как же. Слишком симпатичный юный парень, чтобы смотреть на него, Уэйда, с таким обожанием. Это не любовные подростковые сопли во взгляде, скорее собственническое чувство и желание. Очень возбуждающе. *** Он — самый мерзкий из всех обманщиков. Питер льнет к нему и несколько раз мстительно ударяет локтем под ребра. — Отвали, паршивец! — стонет Уэйд. У Питера довольно специфический флирт, и непонятно, с умилением смеяться или с раздражением осаживать. Когда как. Питера устраивают оба варианта, и если второй привычен, первый сначала обескураживает. Они не умеют быть нежными, это понятно сразу. Точнее, могут, но не в привычном значении этого слова. Огрызаться, спорить из-за любой мелочи, часами не разговаривать друг с другом, занимаясь своими делами, даже если лежат на одном диване. Это неизменно, устоялось еще до того, как они переспали. Только теперь Уэйд вместо подзатыльника хватает Питера за подбородок и грубо целует, а тот, в свою очередь, прижимается, шепчет пошлости и довольный собой уходит, закуривая и показывая средний палец. Иногда ему даже позволяют уйти, и тогда уже можно нарваться на настоящую обиду. А на диване теперь не хотят сидеть без физического контакта: закинуть ноги, обнять со спины, положить голову на грудь. Но не изменять себе: молчать. Это важное умение, когда много времени проводишь бок о бок с другим человеком: необходимо отдыхать друг от друга и давать возможность заняться своими делами. Оказалось, это можно делать, когда к твоему боку прижимается вредный маленький ублюдок и хрустит кукурузными палочками. Отвратительно мило. Уэйду хорошо. Но так нельзя. Неправильно быть с кем-то из-за временного комфорта и нежелания обидеть, особенно, когда дело касается самого близкого для него человека. Со скрипом приходится признать, что такую роль в его жизни занимает Питер, о чем тот никогда не узнает, точно не услышит от Уэйда. Обойдется. Совесть Уэйду удалили вместе с миндалинами. Но они на месте. Значит, вместо. Но это куда хуже возможной обиды, вот так наслаждаться обществом симпатичного парня, когда ты не готов к отношениям и ежедневно упиваешься ненавистью к себе. Похоть и непривычная забота вытесняют такие простые ежедневные наблюдения, как Питер купил себе бритву, которая едва ли ему нужна, смотрит видео про химические уравнения и все еще не дотягивается до некоторых верхних полок. Семнадцатилетний Мелочь, который любит целоваться и упрямо делает вид, что не измотан после секса так, что мечтает заснуть и согнать с лица эту довольную ухмылку. Семнадцать. Питер. Знает с самого детства. Сопровождал его в круглосуточные супермаркеты, потому что самостоятельные перемещения ребенка по ночам вызывали слишком много вопросов и могли обернуться неприятностями. Нес на руках через пол города, когда тот неудачно сцепился с телохранителем их цели. Целует, делает завтрак и наслаждается влюбленными жесткими взглядами, которые Питер бросает в его сторону. — Мелочь, если попробуешь еще хоть раз ткнуть меня своими цыплячьими локтями, то я нажалуюсь в службу опеки, чтобы увезли тебя обратно в колонию для несовершеннолетних. Вот опять. Оба смеются, а от собственной шутки скорее противно. Уэйд, ты тупой мудак. А у Питера отвратительный вкус на мужчин. *** — Блять, блять! Каждый раз одно и то же, эти сраные мучения. — Прекрати это, Уэйд! Невыносимо. Питер ждет, радуется, когда Уэйд возвращается с заказа домой, но стоит подойти к нему и поцеловать, позволив сходить в душ и не пробравшись следом, как все повторяется: его не принимают. И так происходит уже не в первый раз. Уэйд находит дорогу домой, приходит, улыбается, но как только Питер подходит ближе, стоит им столкнуться взглядами, либо дойти до поцелуя, как начинается: — Блять, поверить не могу, какого хера. Это пройдет буквально через пару минут, когда в голове этого долбанного психа все соберется воедино. Дебильный пазл, в который приходится каждый раз добавлять недостающие части, которые доставляют мучения им обоим. Уэйд часто вспоминает Питера до того, как возвращается домой, если в порядке телефон, открыв дверь он восстанавливает часть воспоминаний и выглядит довольным жизнью. Но стоит ему дойти до той части, где они переспали и продолжают это делать — становится понятно, насколько он внутренне не готов и не может это принять. — Прекрати, мать твою! Тебе тяжело, да? Надо же, мы трахаемся! Уэйд скрипит зубами и отворачивается, стремительно двигаясь к холодильнику. Похоже, процесс еще идет, поскольку гнев на его лице сменяется грустью. Питер раздраженно закуривает, хотя только что закинул бычок в раковину, перед самым приходом одного ублюдка. Но после первой затяжки его снова прорывает: — Что? Я, в отличие от тебя, не могу вот так все выкинуть, помню каждый гребаный раз, когда тебе простреливают башку, и ты ненавидишь себя за то, что происходит. Снова нет ответа, хотя бутылка виски лучше слов. Невыносимо больно. Как бы он не любил, как бы не нуждался, как бы не желал быть рядом — неизвестно, на сколько еще его хватит. — Прости, Мелочь. — Зови Питером. — Прости. За что на этот раз? Сначала извиняется, что это происходит, потом, что не отдалился вовремя, а дальше, что наговорил лишнего и лезет с объятиями и поцелуями. Хочется сразу последнюю часть, чтобы идти встречать с радостью, а не с опаской. — Я не Мелочь, в этом все дело. Вырвать из рук бутылку не составляет труда, да и сопротивления особого нет. Питер пропихивает недокуренную сигарету в горлышко, хотя там еще остался виски. — Ты сам не видишь смысла врать мне, что это пройдет или всего лишь выверт твоих долбанных мозгов. Потому что меня ты узнаешь, находишь дом, но ни разу не смог вспомнить другого. И когда до тебя доходит — вот такая, мать твою, реакция. Ни смеха, ни радости, ни смущенной улыбки. Уэйд продолжает молчать, но не выглядит виноватым, больше уставшим. Сам Питер измотан не меньше, но ему нужно выговориться. — Ты всегда срываешься, злишься, отрицаешь и замыкаешься в своих страданиях. А потом ты наконец-то замечаешь, что я стою рядом и наблюдаю за всем этим дерьмом, и ведешь себя как прежде. Ты — мудила. Он не знает, как выясняют отношения подростки, но очень надеется, что Уэйд сейчас не думает о том, что ввязался в спор не его возрастной категории. — И это, блять, не все, хотя, казалось бы, что может быть хуже, чем своим видом вызывать у человека желание напиться. Все жду, когда ты придешь сюда не один, потому что вообще не вспомнишь, что я существую. — Такого не произойдет, Мелочь, я не забываю тебя, ты возвращаешься в мою голову довольно быстро, просто не всегда целиком. — Тогда запомни уж этот разговор, чтобы, когда я приду домой и буду третьим лишним на завтраке, смог сказать: «Я же говорил». — Твою мать! Это ты даже не пытаешься меня понять, — Уэйд перебивает его, и видно, что он еле сдерживается, чтобы не перейти на крик. — Ревнивый эгоистичный паршивец, вот ты кто. Иногда я прихожу сюда, думая, что тебе четырнадцать лет, а последним воспоминанием может быть то, как ты обматерил соседа, и мне пришлось идти разбираться. Будто директор в школу вызвал. Представляешь? Питер поджимает губы. Он может лишь догадываться, каково это, но легче не становится. — Тут я захожу, и разом наваливается то, что я тебе вчера отсасывал вот на этом диване, а мозг еще не может переключиться так быстро. Хоть немного снисхождения, Мелочь. — Я не Мелочь. Взгляд Уэйда смягчается. Хочется отстраниться и не позволить себя обнимать, но Питер подается вперед и прячется от этого поганого мира, прикрыв глаза и уткнувшись лбом в покрытое шрамами плечо. — Я устал. Не дрожи, Мелочь. Не от тебя, не от жизни. Физически устал. Прости. Пошли спать. Простыни холодные, и Питер жмется ближе, когда Уэйд крепко обнимает его поперек груди и дышит в затылок. На сегодня его хватит. На следующий раз тоже. А дальше даже загадывать не хочется. Здесь тепло, и это единственное, о чем он думает, засыпая. Главное, не слишком много думать, когда проснется. *** Странно, но Уэйд совсем не скучает по тем «гостям». Хотя они были не на последнем месте из череды тревог относительно смены их с Питером статуса отношений. Что нужно? Секс. О, да. Приятные эмоции? Есть, безусловно. Теплота совместного утра? Бывает. Именно после пробуждения Питер ласковый, к обеду снова превращаясь в злобного маленького ублюдка. Плюс обед. Плюс вечер. Плюс выходные. Плюс заказы. Сплошные плюсы. Будто сразу заполнились все те пробелы, где и случайные связи, и сам Питер, только в ином смысле. Слово «удобство» подходит больше, чем остальные, но он определенно получает удовольствие, и не видит смысла скрывать свои теплые чувства относительно происходящего. Странное ощущение, что не просто удобно, а почти нужно. Даже когда раньше ввязывался в отношения, не покидала мысль, что лишиться этого будет не страшно. А здесь страшно. Настолько страшно, что до сих пор не оставляют сомнения, а стоило ли перейти от дружбы к этому. Этому? Нельзя принудить. Он никогда не думал о Питере в таком ключе, но стоило подумать, и теперь невозможно остановиться. Он улыбается, вспоминая их недавний разговор: — Почему одна дверь, Уэйд? — Что ты имеешь в виду? — Что дверь одна. Ты слишком туп, чтобы понять смысл этой фразы? — Надоело искать апартаменты с двумя спальнями, — Уэйд смеется и щелкает Питера по носу. — Вот это нихера себе. Приятно было смотреть на его удивленное лицо. И то, как Питер с недоверием ходил по квартире, будто пытался найти тайную комнату или дверь в Нарнию. Уэйд почти сдержался, чтобы не насмехаться. — Если еще хоть раз при повороте попытаешься забрать у меня одеяло, проснешься не от утреннего минета, а от необходимости ходить по квартире и искать свой отделенный от тела хер, — рычит Питер, выдергивая его из воспоминаний. Романтично. — Мне нравится идея про минет. Зачем ждать утра? — Потому что я хочу спа… Уэйд, ты куда, не спускайся… ох, боже. Если это люди называют отношениями, то выглядит неплохо. Или даже хорошо. *** Это невыносимо. Все хорошее, все прекрасное и теплое растворяется в бесконечных скандалах. Питер ведет себя как ревнивая истеричная женушка: все время напряжен, подозрителен, словно ожидает, что в любой момент все закончится. Нельзя из-за этого так трястись. В любых отношениях может быть неприятный исход, но Питер иногда замирает со страхом, когда ситуация хотя бы немного перевешивает в сторону плохого. — Тебе что, нужен только секс? — злобно шипит Питер. — Мы за последнюю неделю трахались семь раз. А знаешь, сколько говорили? Один, когда ты пришел никакой и попросил меня принести воды. Если я — забота, просто удобная подстилка, то иди на хер, Уэйд! Болит голова, и высокий голос маленького ублюдка не то, что причиняет дискомфорт, а вкручивает шурупы в его и без того несчастный мозг. — Мелочь, разве похоже, что я увлечен только сексом? Питер складывает руки на груди. Меньше всего сейчас хочется говорить, но Уэйд делает над собой усилие, отпивает воды и продолжает, прикрыв глаза: — Безусловно, секс важен и охренительный, даже не пробуй следом из-за этого разгундеться. Ты упорно игнорируешь тот факт, что у нас просто не совпали графики заказов и твоих ночных полетов в трико. Мелочь, стоит тебе заявиться на порог, как ты уже лезешь на меня, расстегивая штаны. Что-то не заметил рвения поболтать. Потрахаться, пожрать и завалиться спать. Ох, дорогой, это вся романтика, которую я заслужил? Похоже, Питеру нечего предъявить, но признать свою неправоту он тоже не может. Эти навязчивые мысли, что все плохо, доходят до точки кипения, когда Уэйд приходит с очередной амнезией. В свое оправдание можно сказать, что Уэйд начал реагировать мягче, а иногда так хорошо сдерживается, что они не ругаются, а просто молча таскаются по квартире в унынии. Питер ложится на кровать и прижимается к боку. Даже, несмотря на похмелье, обнять его хочется крепко. Может, Уэйд бы и не пошел в бар, но почему бы и не скоротать одинокий вечер. Питер, на самом деле, очень адекватный, никогда не требует сидеть рядом с собой, держась за руки. Но стоит ему прийти, когда Уэйд спит, он накручивает себя так, что к моменту его пробуждения уже на грани нервного срыва. Несложно догадаться, чего он со страхом ждет, но постоянно испытывать чувство вины тоже надоело. Питер не то, чтобы прямо скандальный, но если накатит, то с силой урагана. Это не истерики, не битая посуда, даже не то, чтобы крики. Это обида и бессилие, рык, что болезненно отдается в груди. Слишком много в Питере страхов, чтобы пытаться жить настоящим без «если». Уэйд чувствует несколько несильных тычков в бок, словно агрессия требует выхода, но не доходит до того уровня, когда стоит начать драться. — Ты мудила, Уэйд, — однако тычки прекращаются. Становится понятно, что дело не только в том, что он знает Питера с сопливого возраста, а еще и в правиле не связываться с малолетками — это всегда заканчивается скандалами и разборками, максимализм из всех щелей. Хотя изначально эти щели интересуют с другой целью. Он притягивает Питера к себе, зарывается носом в макушку и целует несколько раз, терпеливо ожидая, пока тот расслабится. Иногда он задумывается, а не плачет ли Питер в его отсутствие. Вряд ли, скорее точно нет. Не позволяет он себе это с тех пор, как стал прицепом Уэйда. Но это вовсе не значит, что поводов не бывает. Теперь его очередь тыкать Питера, и получается даже выбить смех. Суперспособности бессильны перед щекоткой. — Я понимаю, как это тяжело для тебя, мне очень жаль, ведь ты мне безумно дорог. Кажется, сегодня будет немного нежности: Питер фыркает, явно смущенный его словами. Затем сдвигается, чтобы положить голову ему на грудь и закинуть ногу, опасно разместив колено около паха. Маленький ублюдок упорно пытается выставить себя хозяином положения, и не жаль иногда ему подыграть. Потому что на самом деле он не представляет, насколько имеет большое влияние на Уэйда. — Я передумал, не хочу больше разговаривать. Приводи себя в порядок, от тебя несет хорошим вечером в компании алкоголя. Как ты там говорил? Даю тебе немного времени, а потом начну стягивать с себя штаны. Кажется, страдание с похмельем в постели пройдет не совсем по плану. Нужно осадить Питера и отправить за таблетками от головы и завтраком, в штанах тот пойдет или нет — без разницы. *** Уэйд вспоминает обо всем по одному взгляду, когда Питер подходит ближе и смотрит настороженно. Не удается сдержать рваный вздох и легкую дрожь. — Ох, блять. Мелочь… Питер резко отворачивается и уходит, и Уэйд даже тянет руку, чтобы удержать его, но не слишком быстро, не рассчитывая это сделать. Очень тяжело. Больно, разрывает изнутри, и в голове бунт от воспоминаний, что роятся там, смешиваясь и выстраиваясь после пробитого черепа, и в груди саднит так, словно не за горами защемление всех нервов. Уэйд прислоняется спиной к стене и несильно ударяется об нее затылком, собираясь с силами, с мыслями, чтобы разуться и пойти к Питеру, утешить его, справиться с отвращением к себе. — Блять, — шипение сквозь зубы. Замерев в дверном проеме, он наблюдает за тем, как Питер сидит за столом и плачет, закрыв лицо руками. Уэйд не может вспомнить, чтобы видел слезы хоть раз с того времени, как Мелочь пришел к нему в квартиру и слез со снотворного. Внутри все еще раз переворачивается, но Уэйд продолжает стоять, опершись плечом о дверной косяк. — Мелочь. — Я так больше не могу, — всхлипнув, обрывает его Питер, отнимает руки от лица, но взгляд не поднимает. Уэйд садится рядом и притягивает Питера к себе, а тот на удивление не сопротивляется объятию. — Я очень стараюсь не умирать. — Не в этом дело. Несложно догадаться, о чем он. Его память упорно вычеркивает отношения, и Питер считает, что это из-за отрицания. А исправить не в его силах. — Правда, больше не могу, — Питер сдерживается, чтобы говорить ровно, но потом утыкается в плечо Уэйда и горестно мычит. — Уже не знаю, хочу уйти или остаться, все это так осточертело. Уэйд прижимает его ближе, и не знает, что ответить. Не хочется отпускать, не хочется расставаться, но снова пообещать, что все наладится — подвергнуть любимую Мелочь новой боли. — Ты же понимаешь, что, если я сразу же не подхватил тебя на руки, чтобы нести под венец, вовсе не значит, что ничего к тебе не испытываю. Или что мое отношение не может поменяться. Может, но не сразу. И не думай, Мелочь, не все так просто с тем, кто периодически теряет память так, что не сразу может имя свое вспомнить. Питер отстраняется и довольно грубо начинает тереть лицо, стараясь скрыть следы недавней слабости. — Хочу пожить отдельно, — резко говорит он, затем откашливается и добавляет. — Мне это нужно. — Конечно, Мелочь. *** Ему не стоит стричься так коротко. Питер изучает свое отражение, оттягивая пальцами пряди волос, мысленно измеряя длину. Возможно, это будет не так функционально, и откатит все к смазливости, где ему семнадцать лет, и желание казаться старше не имеет значения. Отражение обзавелось мешками под глазами и тоскливым выражением лица, что ему не идет. Не хочется смотреть, поэтому Питер отворачивается и возвращается в комнату. Жить одному непривычно, но удается втянуться быстрее, чем ожидалось. Они с Уэйдом созваниваются раз в три-четыре дня, а на выходных встретились в круглосуточном кафе недалеко от его нового дома, но довольно быстро распрощались. Уэйд взял его за руку, и так они сидели весь вечер. Питер достает костюм и гладит рукой символ паука на груди. Можно сказать, он теперь бедный студент, что зарабатывает на жизнь редкими заказами, все больше отдаваясь городу. Уэйд хвалил его в недавнем разговоре, хотя раньше только насмехался. Над ним уже не смеются, что оружие он берет только на задания, а патрулирует как «посланник мира долбаный». Питер не видит смысла преследовать преступников уровня «угрозы и наркотики» с оружием. Если дела обстоят серьезнее — ему не нужен пистолет, чтобы провести воспитательную беседу. По новостям передают, что Человек-паук — антигерой, и мнение людей относительно него сильно разнится. Но едва ли Питера волнует чье-либо одобрение. Кроме, разве что, одного мудака в красном. Хотя проскальзывают шутки и подколки, их общение больше похоже на вынужденные посиделки у постели тяжелобольного, и что-то подсказывает, что в роли умирающего Питер. Хорек настолько преисполнен сочувствия, что налил ему выпить и ни слова не сказал на кражу сельдерея. Девушка из бара приглашает Питера к себе и обещает сделать утром овощной смузи. Он отказывается и пишет Уэйду пару оскорбительно-нежных сообщений, чтобы прийти в себя. Новый блендер скрашивает легкое сожаление, радуя смесью из тыквы, моркови и апельсина. Наверное, то, как Питер пускает сопли, прижимая к себе чашу с овощной смесью, выглядит жалко. Он пьет смузи через трубочку, не заботясь о стакане, и недовольно утирает слезы, уговаривая себя собраться. Получив приглашение в гости Уэйд не отказывается прийти, а когда Питер стонет под ним, цепляясь пальцами за столешницу, чтобы не упасть, шепчет какие-то пошлые глупости и остается на ночь. Утром его выпроваживают. На прощание Уэйд дарит нечитаемый взгляд в ответ на грубость, но уходит без промедления. Питер надевает костюм и выходит на балкон, готовый к ночному патрулю, а под утро созванивается с Уэйдом, лежа на крыше его же дома, о чем ему знать совсем необязательно. *** Видео на ютубе, объясняющие, как приготовить кекс, занудные, и невыносимы даже на скорости в полтора раза быстрее. Уэйд откладывает телефон и ставит кулинарный шедевр в духовку. С уходом Питера у него освободилась куча времени, которое, к своему стыду, он тратит с трудом. Больше работает, больше пьет, пересматривает «Отчаянных домохозяек», снова рискуя не добраться до финала. Уэйд решает на время уехать в Калифорнию, насладиться солнцем и рядом интересных заказов. Питер поджимает губы, но затем расслабляется и кивает, даже улыбается на прощание. Разные часовые пояса не оказываются проблемой для звонков, настолько безумный у Питера режим, не имеющий закономерности. Когда тот не выходит на связь несколько дней, Уэйд уже готов брать билеты, но Хорек заверяет, что все в порядке, просто кто-то ударился в заказы, спустив кучу денег на усовершенствование костюма. Когда они созваниваются, Уэйд не стесняется в выражениях, отчитывая Питера как мальчишку, и тот даже не возмущается. Приятное совпадение, но подарком для Питера на день рождения становится первая статья в газете, наполненная не сомнениями, догадками и обвинениями, а чистой похвалой. Уэйд издевается, как может, стараясь скрыть странное ощущение гордости. Их встреча в аэропорту проходит эмоциональнее, чем ожидалось. Уэйд наклоняется и целует Питера в губы, и они на несколько минут замирают так в зале прибытия, не обращая внимания на улыбки и недовольные взгляды окружающих. Питер проводит в его квартире три дня и явно ожидает хотя бы какого-то намека или сигнала, но, не получив его, уходит. Через несколько дней он возвращается, залазит в окно и гневно шипит, когда Уэйд зашивает ему рану на бедре. Не впервые. Они спят всю ночь на одном боку, и в этот раз Питер уходит, несмотря на уговоры остаться. — Ты влюбился в меня не за один день, — ласково говорит Уэйд, прижимая телефон к уху плечом, поскольку руки заняты готовкой. — А я любил тебя столько лет, но ты обижаешься, что у меня не получилось перестроиться мгновенно. Я тебя терпел очень долго, попробуй и ты хотя бы немного. Питер отключается. Затем перезванивает, быстро желает доброй ночи и отключается снова. Уэйд улыбается себе под нос, и даже брызгающие маслом жарящиеся кусочки мяса не портят настроение. *** Вот он вонять не будет, плюсы того, что если сдох — то сдох. — Тоже мне, герой. Питер бы улыбнулся, но слишком устал. А то, как Уэйд прячет за недовольными нотациями переживания, могло бы быть хорошим поводом для радости, если бы неуютно внушительная повязка на боку. И что-то запрещенное в крови, но неплохо обезболивающее. Поэтому на некоторых заданиях стоит возрастной ценз. — Здесь должна быть шутка про то, что плевать ты, Уэйд, хотел на возрастной ценз, но боюсь, что ты, неженка, обидишься. Надо будет потом узнать, что за препарат. Действенный, а рассудок почти чистый, даже сложно сказать, это побочный эффект или остатки пережитой гонки после ранения. Уэйд берет его за подбородок и поворачивает к себе. Все настолько аккуратно, точно выверенный баланс угрозы и нежелания причинить боль. Потрясающе. — Если ты еще хоть раз пойдешь за мной туда, куда не звали, хренова ты псина-ищейка, я сделаю так, что вот это, — а вот давление пальцами на повязку перевешивает в сторону боли, и Питер шипит сквозь зубы, — покажется тебе самым хорошим из возможных исходов. Дав себе пару вдохов, чтобы отойти от боли, Питер отвечает: — С каких это пор такие меры, наставник? Дерзит даже под наркотиком и все еще способен вызвать раздраженное хмыканье — талант, не иначе. — Я дал себе право на пиздюли с тех пор, как ты начал за мной таскаться, только теперь, когда ты решил доказать, что взрослый, — это что, пошлое движение бровями? — снимаю ограничение в пару безобидных тычков. Хера себе безобидных. — Не договорил. Веди себя хорошо, я серьезно — даже не подумаю давать поблажки, когда ты ведешь себя как кретин малолетний, давно пора отвечать за свои поступки. Почти обидно. Он отвечает за себя уже столько лет, а все равно предъявы. Похоже, что-то меняется в его взгляде, потому что улыбка Уэйда смягчается; он наклоняется и целует Питера в щеку, не обращая внимания на пот и грязь. — Я не хотел, чтобы ты умер. — Это я понял, — отвечает Уэйд. — Потому что ты забываешь. — И это тоже понял, можешь не ныть. Но поцелуи в грязные щеки не прекращаются, и очень даже приятно. Хорошо. *** Уэйд. Дэдпул. Красный. Бессмертен. Выполнил. Телефон? Разбит. Домой. Хорек недовольно бормочет и переписывается с кем-то прежде, чем назвать адрес. Самочувствие все еще ниже среднего, даже рычать на этого мудака не хочется. Голова болит, несмотря на то, что он уже жив. Значит, восстановление прошло косо, и Уэйд поднялся прежде, чем все пришло в норму. Охеренно жить, когда твоя норма — шрамы по всему телу и лишь плотно стиснутые зубы, когда в голове затягивающаяся дыра. Мелочь. Наставник. Человек-паук. Кофе с сахаром и сливками. Секс. Одна кровать. Питер. Такой настороженный взгляд, плотно сжатые губы. — Мелочь, привет. Подходит, смотрит почти грустно. Стягивает с Уэйда маску и невесомо целует. — Совсем не соскучился или решил стать монашкой, что такая невинная реакция на долгожданную встречу? О, да, это удивленное выражение лица и прошедшая головная боль ощущаются волшебно. Еще бы пиво. И проигнорировать злобные намеки, скорее даже требования посетить душ и не пачкать диван. Питер, такой красивый парень с мерзким характером, редкой улыбкой вместо ядовитой усмешки и твердым намерением бросить курить. А еще страстью к обучающим видео. Не все эти видео, как оказалось, скучное говно. Похоже, что последние приемы и взяты с порно-сайтов, и очень впечатляют Уэйда. Его так страстно, почти отчаянно целуют, и он с удовольствием прижимает Питера к себе. Питер любит поцелуи. Это воспоминание такое нежное, что внутри все скручивается от того, насколько крепкое у них объятие. Питер отстраняется, и Уэйд не особо тщательно трет рукой в перчатке его щеку, которую успел запачкать уже подсохшей кровью. Конечно, Питер дорогой для него человек. Откуда такой вопрошающий взгляд? — Иди в душ. — Слушаюсь, капитан Мелочь. — Я присоединюсь через пять минут. — Как всегда, блестящий план-перехват, капитан. *** Ноги дрожат так, что когда Питер пытается их выпрямить, то преуспевает с трудом. Уэйд ему помогает, и плата — надменное хмыканье. Ладно, он это заслужил. Простыни мокрые от пота, и лежать на них не особо приятно. Возможно, не только пота. Даже скорее всего. Не зря Уэйд вечно хвалится, что он — идеальный любовник, ему хватило времени, чтобы изучить Питера настолько, чтобы он не мог не говорить, не двигаться, но не измотан слишком сильно и только ошалело улыбается, глядя в потолок. Конечно, путь пройден через череду неудач. Если можно назвать неудачами, когда тебя оттрахали так, что ты вырубаешься или не можешь встать. Но нынешнее положение дел, похоже, устраивает обоих. Простыни, сначала приятно холодящие тело, начинают причинять дискомфорт. Уэйд ложится чуть поодаль и перетаскивает Питера на себя, где чище. Идеальный жаркий секс не включает в себя моментальную смену постельного белья, но грех жаловаться. Если недавно его дергали за волосы почти болезненно, то сейчас хочется урчать от того, как приятно эти пальцы массируют затылок и шею. — Я заметил, что ты сменил фото, — говорит Уэйд. — Было бы очень странно, не заметь ты это. Тупой, но не настолько же. За легкий шлепок по макушке Уэйд карается укусом в ключицу. — Ты в курсе, что фотографироваться со спящими людьми не то, что невежливо — жутко, твою мать. Себе Питер обои менять не стал, его вполне устраивает показывающий средний палец Дэдпул в полном обмундировании. Но новое фото для Уэйда ему тоже нравится. Чего скромничать, у него очень хитрый вид, когда он прижимается носом к испещренной шрамами щеке. Кого волнует, что Уэйд в этот момент спал, и остальное лицо в кадр не попало. — Если тебе так проще — я не против. Все равно надоело на твою прыщавую рожу смотреть. Так не то, чтобы проще. Его уже до позорного визга радует, что Уэйд вспоминает, улыбается и сам тянется за поцелуем. Лимит добрых дел скоро закончится, и появится градация вони, где будет планка, преодолев которую душ будет идти вперед нежностей. Так что новое фото не несет функциональной нагрузки. Просто шалость, доля подростковой романтики, которую он себе позволяет. — Слишком сладко. Лучше засыпай. Питер тянется за нежным поцелуем на ночь. Это обреченный на успех путь. Все получится. *** Он открывает глаза, превозмогая боль в затылке, и смотрит в незнакомый обшарпанный потолок. Уэйд. Питер. Домой.