Ненавидь её

В больнице миссис Уайт сказала Пинкман со всей присущим ей отвращением и подступающей яростью, почти в сердцах: «Твой мет — дерьмо», будто бы заботливо помогая срастись сломанным костям, причиняя еще больше боли, загоняя под шконку, на место. Джесси пытается донести ей предложение Майка почти слово в слово с одним смыслом — выйти из дела, денег и так дохера, а будет еще больше, и миссис Уайт, наконец-то, хватит на ее цели, но та, развалившись в кресле с бокалом, обратив идейный взгляд на сидящую напротив, говорит, что хочет создать империю. Джесси это удивляет лишь отчасти, но все равно заставляет онеметь. Тут же заваливается ее муж. То, как миссис Уайт просит спокойно, но настойчиво напарницу остаться на ужин, тон, взгляд, движения, и согласие Скайлара, забитого и испуганного, сопровождаемое усмешкой Уайт, обращенной к Джесси, раскрывает глаза в ужасе с пониманием — она уже не старая манипулирующая сука, а ебучий пиздец. Не остановится никогда. Не миссис Уайт. Хайзенберг. Погоняло, которое та придумала специально, создавая гендерную интригу и путая след ОБН. Нечто даже не от манипулятора, а от демона проскальзывает в ее чертах. Наслаждается страхом и слепым подчинением. Джесси отгоняет это впечатление, когда все заняты едой, пытаясь хоть как-то поболтать между делом о чепухе. Скайлар же не обращает на эти попытки внимания, на ровном месте устраивает скандал, упоминая свою измену с начальницей, после чего уходит с бутылкой чего покрепче вглубь дома. Пинкман не сразу оборачивается к Миссис Уайт, когда она говорит о своих детях, но слушает, раскрыв глаза шире, когда та произносит: — Мой муж ждет моей смерти. Теперь у меня остался только бизнес. Только он… — Джесси уже готова проникнуться сочувствием, но эта сука добавляет не с угрозой, но с намеком: — И ты хочешь его у меня отобрать. Повисает пауза, и два взгляда — статичный и испуганный говорят без слов. Предупреждение вынесено. Джесси все с тем же ужасом не понимает, как следует к двери через несколько минут. Они никогда не говорили о личном, никогда не интересовались друг другом, кроме как в те моменты, когда была поставлена на кон жизнь и та была на последнем издыхании или на грани безумия. В случае упрямого неповиновения — драка, унижения с последними словами, которые будет употреблять образованный человек. Миссис Уайт продавала мет ее руками, убивала ее руками, подбивала и на другие поступки, которые вызывают оторопь, чего хоть стоила та ночь в компании сторчавшихся до состояния живых трупов наркоманов с их сынишкой. Сама при этом планировала наперед, изощряясь до мелочей, как может только доведенная до отчаяния женщина, которая плюет на всех и каждого, отговариваясь благими намерениями. Обрывала любые мало обдуманные порывы на корню и затирала следы всех тупых поступков. С каждым шагом к вершине наркобизнеса становилось все хуже. Понимания морали, даже у наркоманки в завязке, Пинкман сейчас и то больше. Необратимое превращение старой манипулирующей суки в полный пиздец завершилось, дальше будет просто ад. Не остановится. Будет пытаться вернуть как обычно из удобства. А в случае отказа… Что на этот раз? Ужас от созданного впечатления заставляет Джесси совершать быстрые шаги, но почему-то в этот момент в ее мыслях проскальзывает та миссис Уайт, которая возвращала со дна всегда за время сотрудничества, пускай и для того, чтобы использовать дальше. А первый раз вообще нехотя. Никто до нее для Пинкман не делал даже этого, все отказались, каждому было плевать, что будет завтра и как окончится жизнь. Потому она замирает в проеме надолго, опустив голову. И когда Джесси все же на миг оборачивается к миссис Уайт, понимает, что та внимательно на нее смотрела все это время. Пинкман ненавидела миссис Уайт, начиная со школьной скамьи, временами ненавидела еще больше после всей совершенной хуйни во время сотрудничества, а теперь начинала бояться, но взгляд ее сейчас влажен не от этого, потому она отводит его в сторону. — Миссис Уайт… — голос Джесси дрожит, губы поджимаются, а продолжение получается практически со всхлипом, как вызов на совершение убийства: — Твой мет всегда был еще большим дерьмом, чем мой. Остановись. Это пропасть, тебе же, сука, пиздец настанет. Пинкман решила, что она просто ждала, когда ручная наркоманка изменит решение, обосравшись уже сейчас. Джесси ощущает, как накатывает тянущая боль. Слова для миссис Уайт никогда ничего не значили, Пинкман же — просто винтик в ее на дохуллиард лет продуманной системе. Дело всей жизни Хайзенберг равнять с грязью никому не позволит, отметет все в сторону, как незначимое, не станет слушать. Утянет за собой всех кругом на дно бездны, а потом однажды подохнет сама. Для Пинкман последствия следующие: минимум — пошлет нахуй, максимум — прямо сейчас накинется. Но миссис Уайт молчит долгие минуты, и Пинкман все же смотрит на ее лицо, не понимая ровным счетом нихуя того, где реакция. Тут же сглатывает в неверии, присмотревшись. — Иди ко мне, Джесси. Миссис Уайт прижимает к себе Пинкман, неуверенно сделавшую шаг вперед, как вещество, которое вот-вот рассыплется на элементы и станет неосязаемым эфиром. И когда заглядывает в глаза, целует сама. Джесси, цепляясь за нее, пораженно думает о тоне сказанного: он просто никогда не мог вырваться ни из полного пиздеца, которым миссис Уайт стала, ни из старой манипулирующей суки, которой она ее знала. И выражение ее лица… В отношении Пинкман — никогда. Миссис Уайт же чувствует острую резь под ребрами, в основном — из-за Брока, но меньшую — из-за Джона, привязанность к которому могла свести Пинкман в могилу. Когда она отрывается от губ Пинкман, то не в силах выпустить ее из объятий, и та не отстраняется, все еще не убирая от нее крепко обхвативших рук.