Ненавидь её

Неизвестно по какой причине, но миссис Уайт берет в руки «Листья травы», подаренный Гейлом Беттичером в порыве обожания, и читает отдельные стихотворения, почти не вникая в смысл. Оставила эту книгу с момента вручения в туалете, насмехаясь. Перед глазами почему-то возникли десятилетняя Холли и семнадцатилетний Скайлар-младший, которых муж от нее изолировал, отправив к Мэри и Хэнку. Если сам Скайлар всегда трудился до последнего у Бенке, увлекаясь написанием рассказов и товарами на Е-бей, то миссис Уайт с момента, как Эллиот Шварц вместе с Гретхен выкупили ее долю в «Сером веществе», подавляла мысли о том, что хочет большего от жизни, а уж тем более, чем просто деньги. Самолюбие ее было задето, когда Гретхен, доверившись, рассказала, что семья у нее богатая, а потом повела в гости. Эллиот, хоть и богат не был, не понимал, что творится с его невестой-аспиранткой и по совместительству коллегой. Ушла. Бросила, не оборачиваясь, все свои патенты. После чего забыла свой поступок на долгие годы, найдя себе мужа на двадцать лет моложе, на самом деле даже не сознавая, что просто только позволяет собой помыкать и проявлять заботу, а он думал, что руководит ею. Оставалась мягкой и спокойной в любой ситуации. Недолго продержалась в «Сандия Лабс», после чего от ученого опустилась до преподавания в школе. И убеждала себя, что вот оно счастье. Запечаталась. Затаилась. Ровно до пятидесятилетнего юбилея — упала в обморок рядом с автомойкой, когда ученики на навороченной тачке, и без того любящие скалиться, стали смеяться прямо в глаза, не скрывая отвращения к ее ебучей и никому не нужной химии и бедности. Последняя капля. Хозяин, грубый тип, через раз обсчитывающий, видя всегда перед собой тихую, серую мышь Уайт, нехотя вызвал скорую. Доктор поставил перед фактом — рак. На лечение не было средств, как и на возрастающие хотелки детей, к которым как любящая мать относилась с трепетом. И рак медленно выедал не только легкие, но и мозг. Миссис Уайт всегда говорила, что варит мет ради семьи. С самого начала это было не так. Ей хотелось доказать, что сама по себе чего-то стоит, с каждым днем все больше отвращаясь от рутины и праздных болтунов. Истинное лицо вылезало наружу, поначалу закрываясь перевариваниями моральных дилемм. Идея пришла ровно в тот момент, когда она случайно увидела скрывающуюся от Хэнка, решившего покрасоваться работой из милости, борзую и взрывную наркоманку Пинкман. В миг вернулся смех тех мажоров, вызвав гнев и желание отыграться. Миссис Уайт даже не сознавала до какого-то момента, чего именно добивается. Но убийства, стравливание конкурентов, деление территорий чужими руками, угрозы, совершение сделок, почти бессмысленная жестокость, и при этом каждый говорит как о каком-то мифическом Хайзенбреге, которого никто не видел, заставляли лицо все больше перекашиваться усмешкой. Боль и страх других, веселье от которых она признавала лишь отчасти, тихонечко охватывали сущность. Вот она власть. И все, задействованные в ее бизнесе, на кого ей было плевать, уже видели. Хорошо. Сейчас Уайт растеряна. Лучшее, полезное, преданное, безвольное, но опять пытающееся совершить попытку собственного решения, приобретение-Пинкман до сих пор так и смотрит на нее прожигающе, а голос звучит с надрывом: «Остановись. Это пропасть, тебе же, сука, пиздец настанет». Не говорила ничего о себе, а боялась только за нее, когда остальные просто хотели защититься от синей смерти и соскочить по-тихому. Выразила как обычно, не обдумав, что на сердце. Много чего между ними происходило, долго притирались характеры. В том числе и подозрения в предательствах, которые Уайт устраняла, пользуясь ее эмоциональностью, обманывая доверие, заверяя в дружбе и преданности. Но даже те моменты, когда защищала или спасала Джесси, а потом порой бывала сильно разбита из-за бурной реакции, признавала лишь необходимостью. Последнее, что она сделала — заставила ее расстаться с Эндрю и его сыном Броком, отговариваясь важностью общего дела. И Пинкман повелась… Так и возвращался давний, собственный ответ: «Душа? Здесь нет ничего, кроме химии», расслаивающийся, как неубедительный, и строчки книги, наконец-то, складывались перед глазами в стихи. Каждая рифма, как очередной приступ надрывного кашля, отдающего болью во всем теле, но Уайт давно победила рак, изначально этому факту крайне недовольная, потому что у нее не было оправдания своей деятельности для родных. Или для себя? Руки потряхивает, когда она направляется на стрелку, до этого выбросив глупую книжку в мусор. Джесси помогла окрутить Майка, чтобы тот услышал уверенное: «Все в выигрыше». Слова Джесси возвращались к Уайт непрерывно, как при электролите, стесывая слои внутри. Никто ей их не мог насоветовать, понимала, сказанное шло от души. Пинкман-приобретение, ручная наркоманка, лучший ученик когда-то ученой, делающий все, что она скажет, самое полезное, что ей удалось найти, и то, что теперь просто не хотела отпускать. Бизнес просто бессмыслен без ее участия, словно утеряется смысл жизни, замена не принесет удовлетворения. Заранее найденный аргумент, чтобы по-прежнему держать Пинкман на коротком поводке о том, что с деньгами она в одиночку строчится, не найдя занятия, и ее отговорки о том, варка будет вызывать депрессию, потому что уже как и всех подручные догадалась — Уайт будет убивать и растирать каждого дальше, почесывая свое эго, ни о чем не предупреждая и заливая в уши, что они лучшие в своем деле, полезные, необходимые друг другу партнеры, заставила задуматься — а что ей на самом деле нужно от самой Джесси? Уайт думала об этом всю дорогу до пустоши. Когда ответ нашелся, потому что рак уже не властвовал над ней, а традиционной отмазки не было, в миг проскочила и сковала острая, тупая боль. Она закрыла глаза в бессилии. Такие открытия в ее возрасте обычно вызывают оглушительный смех, она словно опять увидела тех мажоров. Потому даже Майк, когда перед ней стоял Деклан, чуть не присвистнул требованиям, моча ухмыляясь, покачивая головой, отбросил удивление и на миг забыл презрение к этой ебанутой бабе, разрушившей его малину с Гасом. Решил, что свалит в неизвестность на радостях как можно быстрее, а эту историю если и будет передавать, то как самую охуительную из всех, в каких ему только довелось быть свидетелем. Понял он больше, чем рассказал Джесси, которая рассматривала пораженно старую манипулирующую суку по дороге назад и которая переговорила с ним на прощание. Уайт даже не оборачивалась на них, ощущая резь в груди. — Миссис Уайт… — голос Пинкман не похож ни на что из ранее услышанного, когда она подходит к ней близко в стенах «Вамонос Пест». И когда Уайт не реагирует и не оборачивается, то берет за руку, которую та тут же отнимает. — Веришь ли ты в ад, Джесси? — смотря пустыми глазами на стену, подавленно произнесла она. Пинкман весело улыбнулась, отбросив из памяти в сторону все те разы, когда она ее мучила. Решила ободрить напоследок по привычке, жить будет эта старая мразь будет припеваючи, мучаясь, как и она, совершениям. — Хочешь поучительное дерьмо мне впарить, типа «рано или поздно нас все равно выебут в гриву черти» за всю ту хуйню, что творили? Забей, миссис Уайт, ты их сделала! Вторая победа над собой после ремиссии. Разойдемся, кто куда: Майк — в бега, ты — на пенсию, а я — на картинг. Все будет заебись, через год никто и не вспомнит. Останутся только редкие свидетели, то есть мы. Мистер Уайт хоть бешеным перестанет быть, твоих обожаемых детей вернет. Бабло при нас и немалое… Миссис Уайт все же обращает к ней взгляд. И он не скрывает ничего. Пинкман тут же замолкает и долго, неотрывно смотрит ей в глаза, потому улыбка медленно сходит с лица. — Я люблю тебя, Джесси. Тихое признание, в котором была мука. Не осталось привычного высокомерия и невежества с гордостью. Не было даже мольбы. Только факт. Понимание, что предала себя со своими принципами, потому что власть уже не в ее руках и вся синяя смерть уничтожена одним решением. Муха улетела. Эго отскочило в сторону, чтобы произнести это искренне, при ощущении, как будто из нее заживо выдирают внутренние органы. Остается рутина: Скайлар, которого можно вернуть одним упоминанием завершения карьеры и который изначально в ней нихрена не смыслил, двое детей, чьи проблемы она перестала понимать, просто сюсюкая от скуки, а также балагурящий Хэнк и клептоманка Мари, которые будут лезть в душу, считая по-прежнему серой, забитой, ни на что неспособной мышью. А еще деньги, которые не несут для нее ценности. Миссис Уайт хочет уйти, разочарованная во всем и уверенная, что Пинкман напугана до невменяемости, но та в минуты схватила все, была у нее такая особенность — понимать в момент самое сложное, вместо элементарного. Шумно выдохнув в неверии, пока старая мразь не исчезла, сокращает расстояние, впивается той в губы, обхватывая, как спасательный круг. И когда вырывает из ее груди последний стон, по-прежнему прижимая к себе, еле слышно шепчет в расфокусированный взгляд: «Старая ковырялка, хоть ноги мне раздвинула, никого не сбив с пути, сучара. Давалкой я твоей становиться не буду, придется как сегодня — рубить правду». Миссис Уайт хочется оттолкнуть Пинкман после услышанного, нихрена она не сделала выводов, как обычно. Но глаза ее полны нежности, и она сдается этой тупости. Подминает под себя и целует жадно, как единственное стоящее достижение за свою жизнь, которое не унесет в могилу и которое не стало ее надгробием.