9720 сантиметров в секунду

      Последние несколько дней Яр ходит сам не свой, почти ничего не ест, что само по себе уже довольно странно, и то и дело ноет, что ненавидит свои брекеты. То есть, чаще, чем это происходит обычно. И, конечно же, его унылое состояние волей-неволей передается и Саше, чего тот вытерпеть уже просто не в состоянии.       На все уговоры сходить в хорошую платную – Саша заверил, что лично оплатит прием – больницу в Москве, мелкий бойко отнекивается, объясняя это тотальным недоверием к любым зубным врачам, а к своему стоматологу он уже хотя бы худо-бедно привык, и переживать знакомство с новым мучителем пока не готов. Поэтому Казьмин решается пойти на хитрость, воспользовавшись персональным безраздельным доверием Ярика к себе, и помочь ему самостоятельно.       В один из свободных вечеров, когда нытье о больной десне становится уже просто невозможно игнорировать, Саша решительно ловит Ярослава за локти и молча подводит к своему стримерскому месту. Его компьютерное кресло идеально подходит, чтобы уронить туда мелкого, что Казьмин и проворачивает, пока тот не сообразил, к чему дело клонит. А затем привычным движением включает софтбокс, перемещая его ближе к себе, и Ярик жмурится, отчаянно пытаясь закрыться руками от режущего глаза света, но Саша отводит их вниз, не желая упускать ни единой эмоции, отражающейся в тонких нескладных чертах друга.       Положение дезориентирует, но парень все равно подслеповато щурится на Сашу, нависающего над ним и упершегося коленом между его разведенных бедер.       — Ну что ты как маленький? Давай, открой ротик, я только посмотрю, что у тебя там болит. Не заставляй меня привязывать тебя к креслу, — удерживая его разведенные руки, Саша усиленно старается думать о том, как бы помочь мелкому, а не о том, как восхитительно блестят испуганные влажные глаза и часто бьется венка на шее.       — Саша, не надо, — дергается в жесткой хватке юноша, но пальцы не разжимаются, только сильнее впечатывают его в сидение, прижимая запястья к спинке кресла над плечами Яра. — Это вообще-то больно.       И синими своими глазами глядит хмуро, пытаясь выглядеть серьезно, но из-за влажного блеска по кромке ресниц и позиции, вынуждающей смотреть снизу вверх, Сашу в очередной раз ведет от того насколько красивым и обманчиво хрупким в его руках кажется ему Ярослав. Смиренная покорность друга продиктована доверием, а не слабостью, и Казьмин знает об этом, как никто другой.       — Я просто постараюсь превратить твою боль во что-то более приятное, — улыбается Саша мягко, поднимая руки младшего выше, одной ладонью обхватывает и сжимает тонкие запястья над головой Яра, и тот судорожно сглатывает, не зная куда деть взгляд, потому что играющий в глазах Казьмина темный огонь пугает и возбуждает одновременно.       Ярик, наконец, осознает, что Казьмин нифига не шутит, а на полном серьезе собирается его лечить. Зубы для Яра — тема глубоко личная и очень болезненная, поэтому подобная постановка вопроса, когда его мнения, в общем-то, не особо спрашивают, должна была бы его возмутить до глубины души. И возмутила бы, будь перед ним кто-угодно другой.       Но в таком уязвимом положении, в котором он оказался, не до проявлений характера — тут бы позорно не разреветься. Сашка всегда умудряется душу из него вытягивать какими-то совершенно обычными действиями. А не доверять ему Ярослав просто не умеет — это же его Саша! Саша, который привык носиться с ним как с драгоценностью и который никогда еще на полном серьезе не причинил ему ни вреда, ни боли.       Яр делает глубокий вдох-выдох и расслабляет напряженную спину, немного откидываясь назад.       — Хорошо, — глухо произносит он, — что ты собираешься со мной сделать?       — Сам поставлю на место, ты себе только щеку раздерешь, — отвечает Казьмин невозмутимо, словно каждый день ставит на место слетевшие дуги брекетов.       Сашка быстро отстраняется, отпуская перехваченные запястья, и Яр пытается хоть немного собраться с духом, потому что рядом с Казьминым все мысли постоянно так и норовят разбежаться по темным уголкам сознания, оставляя его лишь потерянно хлопать ресницами и вызывая у старшего самодовольную улыбку.       Возвращается Казьмин со своей неизменно огромной аптечкой. Он громко ставит ее на стол рядом с клавиатурой, и Яр не верит своим глазам, когда видит, что Саша, быстро распаковав, натягивает на руки черные хирургические перчатки.       — Господин стоматолог соблюдает правила, — видя недоумение в глазах мелкого, пояснят Саша.       — Господин стоматолог мог бы понтоваться поменьше, — скептически вздергивает бровь Ярик.       Черные, мать его, резиновые перчатки. Или это латекс? Ярослав не знает, как определить, но выглядит в них Казьмин одновременно и стремно и невероятно горячо. Чего и следовало ожидать от Саши с его любовью к аниме и вечной подростковой мечтой скосплеить что-нибудь эдакое. То, что желание это перерастет во что-то извращенное, в принципе, тоже следовало ожидать, наверное. Мальчик вырос?       Подобные мысли немного отрезвляют, и Ярик чувствует в себе силы пережить унизительную и неприятную процедуру. В конце концов, до своего стоматолога он доберется только когда вернется в Питер, а еще целую неделю мучиться от того, что скоба съехала и дерет десну, ему совершенно не хочется. Хочется Сашу и всю эту неделю посвятить ему, пока выдалась такая возможность.       Казьмин, тем временем, не церемонясь, коленом упирается в сидение, заставляя Яра снова развести ноги, и нависает над ним. Глаза уже успевают привыкнуть к близко расположенному яркому белому свету, и Ярослав может во всей красе насладиться тем, с каким сосредоточенным взглядом Казьмин смотрит на него, держа в правой руке пинцет. Тогда как левая ложится ему на щеку, и Яр уже неслабо на взводе, когда чувствует, как большой палец проходится по уголку его рта, настойчиво надавливает и проникает в рот.       Кажется, что температура в комнате резко подскочила на несколько градусов. Под пристальным Сашиным взглядом становится совсем неуютно. Хочется сбежать. Хочется подчиниться. Сознание туманит, и Яр окончательно решает смириться с неизбежным.       — Открой для меня ротик, — немного манерно говорит Саша, желая разрядить обстановку, но, кажется, добивается этим противоположного эффекта.Напряжение между ними осязается почти физически. Обивка кресла трещит под пальцами его "пациента", пока Саша продолжает поглаживать пальцем внутреннюю сторону губ.       Не в силах сопротивляться, Яр послушно приоткрывает рот, но Саше этого мало, и он скользит пальцами по кромке зубов от передних к корневым, вынуждая Ярослава открыть рот шире, откинуть голову назад. Руки младшего инстинктивно впиваются еще сильнее в подлокотники кресла в попытке удержать на месте и без того ускользающее то ли от страха, то ли от неуместного возбуждения сознание.       Понимание своего уязвимого и подчиненного положения приходит постепенно, пробиваясь сквозь вновь нарастающую панику и звенящий дурман в голове. Сашина нежность и тепло, которые он чувствует даже через материал перчаток — единственный якорь, позволяющий Яру не скатиться в истерику или не начать умолять убрать от него подальше все эти лекарства, и, особенно, холодно блестящий в свете софтбокса пинцет.       — Ну тише, тише, — успокаивающе шепчет Казьмин, аккуратно поворачивая голову младшего так, чтобы свет достиг нужного участка во рту, — я еще ничего не сделал, а ты уже дрожишь как перепуганный заяц. Я думал, ты у меня ничего не боишься, — Саша ласково и уверенно проводит двумя пальцами вдоль языка, погружая их почти полностью на три фаланги, — дыши. Медленный вдох… и выдох.       Дышать по приказу Саши, принимать его пальцы в рот… От мысли о том, как же развратно, наверно, это выглядит сейчас со стороны, Яра откровенно ведет, хочется застонать, но воздуха будто бы не хватает, и вместо стона получается только влажный всхлип. Совсем не хочется вспоминать о том, зачем Саша вообще это затеял, и нет уже никакого дела до слетевшей дуги.       Дыхание Казьмина становится тяжелее, он с шумом втягивает воздух, пытаясь контролировать возбуждение, и наклоняется к самому уху Яра.       — Я мечтаю о том, чтобы камера сейчас была включена, и у меня осталось на память видео, — горячо шепчет Саша, продолжая то погружать, то почти вытаскивать изо рта младшего покрытые его слюной пальцы. — Такой послушный хороший мальчик. Но у нас были другие планы.       И Казьмин отстраняется, чтобы сфокусировать внимание на выбившейся из ряда дуге брекетов. Задыхающийся от ощущений Яр даже не замечает, как Саша ловко подцепляет пинцетом жесткую проволоку, чтобы поставить ее на место.       — И совсем не страшно, правда? — Саша ласково прикасается губами к виску Яра, стараясь унять собственное сердцебиение. Кажется, чего-то более интимного, чем только что произошедшее между ними, он еще никогда не переживал. Каково же должно быть впечатлительному Ярику?       Отстраняясь, Казьмин заглядывает в шалые голубые глаза, снова протягивая пальцы к его губам.       — Еще немного, и мы закончим, солнце. Ты ведь потерпишь еще чуть-чуть ради меня? — не глядя, он тянется одной рукой к столу, где лежит какой-то тюбик, пока пальцы второй ласково оглаживают яркие припухшие губы, и снова погружаются в эту манящую глубину, — сейчас ты откроешь рот и не будешь закрывать его, пока я не разрешу. Эта мазь должна остаться на десне как можно дольше. Как долго ты умеешь не сглатывать?       Они оба понимают, что вопрос риторический и останется без ответа – Яр сейчас не в том состоянии, чтобы хоть что-то ответить. Саша еще некоторое время продолжает иметь пальцами его рот, постепенно замедляясь и тщательно наблюдая за состоянием младшего.       Когда он вынимает их, покидая плен влажных губ, Яр, наконец, начинает дышать по своей воле, а не по Сашиному позволению. Но долго расслабляться Казьмин ему не дает, наносит на черный материал перчатки каплю мази, и вновь, удерживая за подбородок, вынуждает открыть рот, чтобы оставить холодный отпечаток лекарства на поцарапанной проволокой десне.       — Ну вот и все, — улыбается старший ласково, тоном, будто обращается к ребенку. — Ты был храбрым мальчиком, и можешь теперь выбрать себе награду за это. Чего ты сейчас хочешь?       Яр впивается взглядом в довольные зеленые глаза и находит в себе силы на короткую кривую улыбку, прежде чем хриплым от возбуждения голосом ответить:       — Господина стоматолога.