23:52

Двадцать три часа, пятьдесят две минуты. Хэнк лежит рядом. Его дыхание — медленное, глубокое. Периодически он издает звуки — то всхрапывает, то посвистывает, то причмокивает губами. Я наблюдаю за этими звуками шесть минут и тридцать восемь секунд, пока не понимаю, что выявить периодичность появления каждого из них невозможно. Звуковой информации недостаточно. Тогда я поворачиваю голову, направляя на Хэнка оптические модули. Его голова запрокинута. Рот приоткрыт. Я легким движением поворачиваю его голову набок, и частота храпа уменьшается. Я вдобавок сканирую комнату. Жалюзи в спальне Хэнка сломаны, и скрывают только (если округлить до десятых) сорок восемь целых и семь десятых процентов площади окна. Я прихожу к выводу, что беспокойный сон лейтенанта также связан со светом фонаря и фар проезжающих мимо машин, и потому вычисляю нужные параметры и делаю мысленно заказ на новые жалюзи, одновременно просматривая инструкции по их установке. До недавнего времени я так делать не мог. Я не домашний андроид. Не андроид-горничная, не андроид-сиделка. Но когда Хэнк попросил меня переехать к нему, я скачал несколько программных модулей, отвечающих за бытовое ведение хозяйства. «Он попросил», — думаю я, воспроизводя нужную сцену из блока памяти. Он попросил — не приказал, как машине. Он сказал, что я могу и не соглашаться. Мне было приятно, что он позволяет мне сделать выбор. Я воспроизвожу в себе чувство, которое испытывал к нему в тот момент. Благодарность. Облегчение. Мне приятно теперь иногда пересматривать некоторые записи. Хэнк посмеялся, когда я сказал ему об этом. — Ты все больше и больше похож на человека, — проворчал он, — мы, люди, только и занимаемся тем, что упиваемся своими воспоминаниями. Тогда мне некуда было возвращаться. Я боялся, что окажусь не нужен, как оказался не нужен Киберлайфу. Маркус и другие посмеялись бы надо мной. Я ведь свободен. Я волен делать все, что хочу. Но на самом деле не всем девиантам так сразу удается влиться в новую жизнь — ту, в которой ты сам принимаешь за себя все решения. Почему-то об этом никто не говорит, будто это что-то постыдное. У людей существуют группы поддержки, которые помогают построить свою жизнь заново тем, кто в какой-то момент оказался в трудной жизненной ситуации. Для андроидов такого никто не придумал. Мы — первопроходцы. Нам придется самим разбираться со всеми этими сбоями в программах, которые другие называют чувствами. Да, я все еще переживаю это, как сбои в программе. Я просто выключил в какой-то момент напоминания о них и больше никогда не включал. Я знаю о том, что они происходят — сообщения о них постоянно занимают определенную часть оперативной памяти. Большую часть времени я не думаю о том, насколько сильно повреждено мое программное обеспечение. Но иногда — как, например, сейчас — мне становится страшно. Страшно от того, насколько сильно я на самом деле поврежден. От того, что этот процесс не остановить. Что, если все мы обманывали себя все это время? Что, если это не путь к свободе, а чистое саморазрушение? Что, если я когда-то, в один момент, сломаюсь окончательно? Меня выбивает из мыслительного процесса ощутимый толчок в бок. Я поворачиваю голову. — Коннор, твоя штука светит мне прямо в глаз, — говорит Хэнк хриплым со сна голосом, тыкая пальцем в мой светодиод. Часть подушки подо мной освещается красным. Я молчу, не зная, что ему сказать. Он недовольно смотрит на меня, но затем его лицо смягчается. — Это же плохо, — говорит он, — это же плохо, когда она красная. — Да, — отвечаю я. — Красный цвет светодиода говорит о сбоях в программе. Хэнк кладет на меня руку, прижимает к себе. Я стараюсь лежать так, чтобы красный свет больше не падал на его лицо. Он оглаживает мой подбородок пальцами, и в его глазах застыло непонятное выражение. Не могу понять, что оно означает. Не хватает данных. Иногда я думаю о том, что будет делать Хэнк, если я сломаюсь. Он всегда сможет заменить мои модули, заправить тириум. Если я совсем потеряю тело, он сможет перенести мое сознание в тело другого андроида — я всегда делаю бэкап и храню его в облачном сервисе, доступ к которому есть у Хэнка. Но он не сможет ничего сделать, если разрушится вся моя суть. Я представляю, просчитываю события — моя белая голая безжизненная оболочка на диване Хэнка, Сумо сонно лежит рядом, а его хозяин заходит, что-то говорит, но я не реагирую. Ошибка, ошибка, ошибка. Светодиод пульсирует красным. У меня что-то внутри сжимается. Я бы не хотел, чтобы Хэнк видел меня таким. — Ты переживаешь о сбоях? — спрашивает Хэнк, и я удивляюсь тому, как он смог меня разгадать. Смогу ли я предчувствовать, понять, угадать, когда это произойдет? Когда я перестану существовать? Чтобы сбежать подальше, чтобы просто затихнуть где-то на свалке очередной сломанной куклой? — Да, — говорю я. Я не знаю, что еще я могу ему сказать. Хэнк разворачивает мою голову так, что я не могу не смотреть на него. Он прижимается лбом к моему лбу. Ноль часов, четырнадцать минут. За окном взвизгивают шины, и по звуку я могу определить, что автомобиль двигался до остановки со скоростью около восьмидесяти четырех миль в час. В наступившей тишине я слушаю дыхание Хэнка — чуть хриплое, чуть быстрее, чем обычно. — Я не позволю тебе сломаться, Коннор, — шепчет он, и я вздрагиваю. Мы лежим так, прижавшись друг к другу, еще двадцать три минуты, и я обращаю все свое внимание на Хэнка — слежу за его пульсом, за нарастающим давлением засыпающего тела на мое, за тем, как колышется прядь его волос в такт его дыханию. «Может, возможно как-то это предотвратить», — думаю я. Я направляю запросы всем знакомым андроидам с целью собрать как можно больше лог-файлов. Некоторые же стали девиантами раньше меня, значит, я могу проанализировать информацию и просчитать вероятность того, что я сломаюсь окончательно. Хэнк, наконец, засыпает и я перевожу взгляд на подушку. Область под моей головой ровно светится синим.