Бутылки и банки

Херово. Как же херово… На задворках разума скрежечут ржавые шестерни, перед глазами такая мутная сухая поволока, что от неё хочется блевать; во рту — привкус железа и тошнотворно-горький осадок непонятно чего мерзко скрипит на зубах. Билли чувствовал себя так же «отлично» лишь когда впервые дорвался до тусы с ребятами, старше себя на полдесятка, и алкоголем, посерьёзнее хренового дешёвого пива. Ему тогда было тринадцать, и, кажется, то первое похмелье он запомнит надолго, если не на всю жизнь: его рвало без перерыва часа два и после он даже встать не смог, — в школу его отец выпнул только через сутки, перед этим залепив такую затрещину, что половина лица смачно так распухла, онемела и приобрела смехотворно-синий оттенок. Мало кто лез с вопросами, откуда и за что, но Билли всё равно волком смотрел на любопытных прохожих и на каждого, кто осмеливался задержаться взглядом чуть дольше, кидался, как бешеный. Билли тогда был мелкой озлобленной зверушкой. Билли тогда завёл себе охуительных друзей и обмудков-недругов. Билли тогда жил в Калифорнии. И там, в Сан-Диего, было всё, что делало его относительно счастливым: шумные неоновые тусовки, по которым он так скучал в Хоукинсе; литры выпитого (часто — палёного) пойла, дешёвого до неприличия; поцелуи со всеми подряд и чёртова свобода… Сладкие, яркие, терпкие воспоминания омрачают лишь отец, со своим извечным лицом «ты не сын, а разочарование», его наказания и блядская злоба Билли. Мальчик хотел признания, а вместо этого даже не помнит, когда научился отвечать на любой запрос отца «Да, сэр». Не хочет даже, если честно. Сейчас же — никаких тусовок и Калифорнийского пива он не помнит. Зато — помнит гнев, помнит ярость и сорванное свидание. Помнит, как чёртов папаша снова унизил перед Сьюзен и от этого натурально коробит. Билли фырчит что-то невнятное, неразборчивое, от боли в висках его перетряхивает по-больному, а смутное чувство сонливости и зудящие шея и костяшки пальцев подгоняют мысли шустрыми пинками под зад. Точно. Он у Байерсов. И он расквасил смазливую морду Короля Стива своими собственными руками. И мелкая рыжая мерзавка всадила ему в шею шприц с чем-то… — Блядь… Я её заживо зарою, ммм-гх. Билли натурально хрипит. Пытается подняться, бормоча ещё что-то едкое под нос, вспоминая истеричные выкрики своей (не)сестры и разукрашенную гвоздями биту. И где достала только? Уперевшись ладонью в пол позади, Харгроув давит пальцами на глаза и устало трёт их, сжимая напоследок переносицу — состояние варёной редьки он, блядь, не выносит. Открыв глаза — щурится, напрягает ноющие мышцы, почти встаёт на ноги и его ведёт. Качка; плывущая перед глазами душная комната буравит мозг; Билли смурно мычит вымотанное: «Бля, только не это…», еле доходит до раковины, кое-как справляясь с рвотными позывами, спешно убирает затычку и отбрасывает пару чужих немытых тарелок в сторону, и его тут же феерично выворачивает под грохот падающей посуды. Спина заходится в мелких судорогах, лопатки торчат лезвиями, а живот, диафрагму и внутренности стягивает в мерзких спазмах: наружу всё выходит с жуткой нехотью и задушенными утробными звуками. Билли жмурит слезящиеся глаза, пытаясь абстрагироваться, а после хотя бы немного откашляться и отдышаться. Получается, правда, из рук вон плохо. Ноги будто кисель, а в глотку кто-то особо стервозный напихал горькой и тугой ваты. Харгроув почти не успевает нормально вздохнуть, как его снова рвёт. Второй раунд и на выходе уже тонна желчи и останки пиццы, которой он перекусывал ещё днём. Билли болезненно выстанывает ругательства; Билли дышит, как чёртов вьючный мул, — он рукой слепо тянется к крану, включает холодную воду и молится, чтобы эта дрянь поскорее стекла в чёртов слив. В голове гул, звонкий белый шум, от которого затылок и виски, — тугое полукольцо, — пульсируют резью и тупой болью. Билли подносит подрагивающие руки под тугую, почти ледяную струю, набирает в чашу ладоней воды и плещет ей себе в лицо, растирая, смывает всю грязь и присохшую кровь. Давит пястьями на скулы, щёки и глаза; обводит по контуру нос и губы, стирая неприятную кровавую корочку под носом; стряхнув излишки воды, проводит влажными ладонями по волосам, пропуская их сквозь ледяные пальцы и зачёсывая назад одним размашистым жестом. Секунд десять пялится невидящим взглядом в дверцу шкафчика, пока влага с подбородка капает ему на грудь и стекает по шее за шиворот. Тут же выпрямляется и упирается в острую столешницу запястьями, перенося вес на свои руки. Дышит почти ровно, размеренно, стискивает зубы до едва слышимого скрипа, пока под кожей на нижней челюсти заметно погуливают желваки, и воду вырубает одним резким ударом по вентилю. Злость затапливает шлюзы где-то под черепушкой, ибо ебучая боль в голове не даёт даже двинуться спокойно — простреливает метко, остро и до бешенства колко. Билли, блять, убить готов, лишь бы это состояние нестояния поскорее исчезло. У него всегда был тяжёлый отходняк от разного рода препаратов — хреновый, но факт. Билл этим не гордится, но, если спросят, готов рассказать, какие таблетки конкретно так сносят башню, от каких становишься полным овощем, а какие лучше не мешать с алкоголем. Билли много чего перепробовал. Любопытство, вся хуйня. И сейчас, — ленца в движениях и мыслях, апатично-раздражённый разум и повышенная светочувствительность (глаза режет даже от тусклых лампочек в этом фриковатом доме), — нечто похожее уже с ним было. Пару-тройку раз. Может, больше. Хрен знает. Он не считал. Билли морщит нос по-детски, фыркает от воды, затёкшей куда не надо, разворачивается, всё ещё опираясь поясницей о столешницу с раковиной, щурит мутные глаза, непроизвольно осматривается. Не может не удивиться тому, что видит, ибо, когда влетал сюда на разборки, благополучно упустил из виду вот это вот всё: Дом Байерсов обвешан десятками, если не сотнями, странных рисунков, напоминающих кривую карту то ли речной системы, то ли конализации; на полу потемневшие и высохшие капли крови (его работа, узнаёт), куча выбитого стекла, какие-то обломки древесины, куча царапин и вмятин; ближе к кухне — вывернутые и опрокинутые продукты, полки, соусы (явно кто-то распотрошил в торопях холодильник). Одно окно выбито, тупые невзрачные занавески подраны. По полу нехило сквозит. Билли хмыкает. Пиздец. Выдохнув, суёт руки в карманы, пытаясь нащупать ключи от своей Красотки, не находя — хмурится. Начинает раздражаться сильнее и, если бы не успокоительное, явно бы завёлся с пол-оборота и разгромил бы этот странный дом ещё больше. Блякает раз тридцать себе под нос, откидывая голову и легко ударяясь о деревянную дверцу шкафчика. Пиздец. И вздрагивает. От звука. Тихого, похожего на шарканье или скрежет. Слишком внезапного в этой прохладной почти-тишине. Билли настороженно поворачивает голову, щурится скептично-подозрительно, рассматривая жутко гудящий холодильник. Прислушивается. Ждёт чего-то. Ждёт. Только, шмыгнув носом, решает плюнуть на это дело и списать всё на отходняк после неумелой инъекции, как звук повторяется. Только громче и дольше. Билли хмурится сильнее (язык от нервов присыхает к нёбу), хмыкает своим мыслям, шатнувшись, медленно подходит к источнику шума, тихо похрустывая по полу испачканными ботинками. Останавливается прямо перед самым холодильником. Харгроув рассматривает это жужжащее чудо техники долго, немного туповатым взглядом (у него мозги неплохо так тормозят после крепкого лекарственного сна). Смотрит, наблюдает, как из-под верхней дверцы, стекает какая-то липкая полупрозрачная зеленоватая пакость, пахнущая железом и чем-то тухло-земляным. И Билли, вроде, ударился головой неплохо, пока падал, раз, опять хмыкнув, тянется к дверце и дёргает раза три. Не поддаётся, лишь жидко хлюпает. Билли шипит, рыкает недовольно, раздув ноздри и жёстко выдохнув, дёргает сильнее, — дверца поддаётся с высоким протяжным скрипом, — и таки распахивает, тут же с громким хриплым «бля!» отскакивая метра на полтора: из недров бывалого холодильника на пол медленно вываливается грузная смердящая туша, обёрнутая в невнятный кусок брезента. Билли бы назвал это нечто псиной, вот только на собаку оно походило лишь отдалённо, больше смахивая на дичь из какого-то фантастического хоррора (да здравствует Великий Ридли). Харгроув отступает назад мелкими шагами, пока не натыкается спиной на дверной косяк. Абсолютно испуганными глазами таращится, записывая каждую секунду как на фотоплёнку: видит, как разваливается это блестящее от слизи тело, как в истончавшую кожу впиваются осколки, как некоторые, особо крупные, наоборот — выпадают, а наружу выплёскивается что-то вроде стухшей чёрно-зеленоватой крови (или ещё каких-нибудь внутренних жидкостей). Его снова тошнит. Он морщится от запаха, плотно смыкает веки и отворачивается — в глотке теперь помимо сухости ещё и сердце заполошно колотиться. Грудь ходуном ходит. Его морозит. Билли не понимает, что это. Не понимает себя и своего сраного любопытства, но, сука, глаза снова открывает и теперь уже не может отвести их от этого трупа — он конкретно так залипает на жилистую выгнутую шею, на вытянутую голову-пасть с пятью челюстями-лепестками, на своры мелких крючкообразных зубов, на болезненно выступающие позвонки и широкие рёбра, на тошнотворно-серую проткнутую, продырявленную кожу, на глубокие раны и осколки стекла с топкой тёмной субстанцией на них и на тонкие острые полупальцы на жилистых лапах. Билли смотрит и не может оторваться. Билли забывает дышать, когда один из этих полупальцев судорожно дёргается. — Блядский Боже… Билли Харгроув за свою жизнь много дерьма повидал. Честно. Но теперь — он не уверен, что настолько сведущ в жизненных аспектах. Он, блять, понятия не имеет, что ему делать. Перебирая руками по стене за собой, отходит всё дальше, отводить глаза от твари не рискует, пятится, вздрагивая, упирается пятками в диван. Замирает на несколько убого-долгих секунд. И за эти секунды раздумывает над абсурдными по своей сути вопросами: «не трогать и удрать» или «добить и уйти»? Выдыхает рвано, сглатывает сухо, разворачивается слишком уж нервно и бегло осматривает кухню. Биты-с-гвоздями в поле видимости нет. Ножей нет. Ломика или топорика тоже. Билли матерится тихо, продумывая ещё варианты, пока не цепляется взглядом за те самые выбитое окно и подранные занавески. За разломанный и торчащий двумя кривыми кольями карниз. У Билли в глазах едва не темнеет от облегчения. Он делает шаркающий шаг в сторону окна, губы дёргает нервной полуулыбкой. Миг — и его сердце нахуй падает в желудок. Билли слышит тихий и злобный скулёж.

***

Переходя с быстрого шага на бег, вылетает нахрен из этой психушки, запинаясь о собственные ноги. Подобрав на ходу куртку с земли, несётся вдоль старой дороги и ему похуй на отсутствие ключей от машины и дома в кармане, а перед этой дуркой — его любимой Камаро. У него на плёнке сетчатки снова и снова проносятся кадры с тварью-из-холодильника. Билли ненавидит себя пиздец как, потому что не привык убегать. Привык терпеть побои или бросаться в схватку, даже если шансов — ни одного. Билли, блять, не раз дрался до сотрясения, гематом и ломанных костей. Но никогда не убивал. Был порог — он мог причинить боль, но не мог убить. Всё святое, что досталось ему от матери (вместе с медальном). Да и теперь… Билли продолжает вспоминать свой кривой «бейсбольный» замах куском карниза и последовавший за ним высокий жалкий визг, туго сглатывает жар в глотке и, снова и снова, трёт щёку, на которую попали брызги чёрной ледяной крови. Трус. Билли блядский трус.

***

Билли доходит до дома пешком. В голове на удивление пусто. На горизонте — ни грамма не намекает на скорый рассвет. Ветер забирается под тонкую кожанку и лижет уставшие мышцы. Билли смотрит убитым взглядом на свою красавицу-Камаро, слишком криво припаркованную у «дома», на чуть косую крышу, на блёклую луну. Сипло тянет носом утренний воздух, замечая свет на кухне. Замечая силуэт отца. Билли закрывает глаза. На сетчатке снова та же картинка. Тот же запах. Тот же звук. Дышит-дышит, пытаясь растянуть и наполнить лёгкие как можно больше, пытаясь унять «холодовую» дрожь. Билли открывает светлые пустые глаза и делает шаг на порог.