Бутылки и банки

Темнота. Запах стылый, затхлый, больной. Удушающий воздух. И звуки. Копошение. Чвоканье, чавканье, утробное голодное фырканье. Рокот. И дыхание жёсткое, прямо в гудящий затылок. Билли хочет кричать от ужаса, но глотку будто парализовало. Хочет вырваться, удрать, но, блять, ноги колет, разрывает, раздирает на мелкие клочки. По позвонкам, щекоча косточки, ползёт вниз вязкая холодная слизь. Она прошивает дрожью до самого мозга. Она проникает сквозь кожу, глубоко вклиниваясь в кровь и нервы. Глаза распахнуты и жгучее что-то пропитывает их насквозь. Глаза распахнуты, но Билли не видит ничего. Резко втянув прохладный воздух сквозь зубы, порывается закричать, но не может издать ни звука. Глаза зажмурены. До бензиновых пятен, пузырей, разводов. Тело колотит, сердце заходится гулко прямо в горле. И дышать безумно, невыносимо тяжело. Билли прикусывает щёку изнутри и чувствует яркий, хлёсткий вкус железа на языке. Дышит-дышит, шумно и рвано, поверхностно. Хмурит брови сильнее, до рези, ощущает натяжение всех мышц на лице и шее предельно чётко. Дышит реще. И успокаивается. Постепенно. Сглатывает вкус; слышит, как собственное сбитое дыхание становится более глубоким, размеренным; чувствует, как удар за ударом замедляется его сердце. Спустя долгие минуты — хрустит слипшимися ресницами и открывает глаза. Темно. Сквозь занавески бархатистый лунный свет ползёт на стену, облизывая откровенный плакат, обволакивая его и будто стремясь забрать себе, в свою личную коллекцию. Тишина. Только отдалённый храп отца и тот еле слышен. Скованные бессознательным страхом руки разжимаются, отпуская смятое одеяло, и Билли подносит мокрую ледяную ладонь ко лбу. Трёт мазолистыми пальцами висок, бровь, глаза, переносицу. Скосив глаза на часы, ловит очередное дежа-вю. Вновь опустив веки — вздыхает. Протяжно, тяжело. Под глазами — серые тени, что почти теряются в ночной темени. Он мучается. Плюётся от мыслей попросить у Сьюзан снотворного. И страдает кошмарами о твари-из-холодильника уже девятый день.

***

Билли нервный. Вторую неделю ходит мрачнее своего отца, почти не грызётся с Макс, лишь бросая на неё суровые взгляды исподлобья, и дёргается от каждого мало-мальски внезапного шороха. Однако, при всём при этом, продолжает гонять на своей Красотке, как чёртов псих, и врубать метал так, чтоб слышало ещё три района. На утро, после той драки в дурке семейства Байерсов, его ненаглядная Камаро (чутка обцарапанная, будто кто-то неумелый в вождении сбил пару знаков, и вся в полевой грязи) стояла перед их домом, как ни в чём не бывало — Харгроув фыркнул тогда и вяло объяснился перед отцом, мол сам виноват, с управлением налажал, сам деньги заработает, сам починит. Макс в это время только вышла из своей комнаты, чтобы позавтракать — они пересеклись взглядами, Билл сжал челюсть и резко встряхнул волосами, снова опустив глаза в пол. Мелкая тоже лишь нахмурилась, отвернувшись. Нил на эти «незаметные» переглядки сощурил свои глаза, наклонился к лицу Билли и тихо отдал очередной приказ, правда, едва удержался, чтобы не залепить сыну пощёчину — явно понял, что тот ночью ещё и вляпаться во что-то успел. Билл всё утро был где-то не в этом мире, а, когда отец произнёс тоном, не терпящим пререканий, чтобы старший брат отвёз Максин в школу и подбросил вечером до торгового центра, — вместо привычного спора и озлобленного оскала, лишь пару раз хлопнул глазками и кивнул. Макс была немного в шоке. В машине (и с утра, и после школы) оба молчали в тряпочку. Билли вторую неделю дымит, как паровоз, и смотрит на компашку фриковатых детишек в комплекте со своей (не)сестрой, как стервятник на рыхлую подгнивающую падаль. Правда, в отличии от того же стервятника, Билли не вгрызается в этих задротов с вопросами. В основном — потому что знает, что те скорее ощетинятся и выпустят защитный яд, нежели воспримут его относительно спокойно и будут относительно нормально отвечать. Билли смотрит, хмыкает про себя, ибо опять умудрился всё проебать ещё до того, как это стало важно и нужно, тушит сигарету о грязную стену школы и трёт усталые, красные от беспощадной бессонницы глаза. Билли вторую неделю ночами смотрит отменный хоррор с ним же в главной роли на калейдоскопе своего бессознательного и не перестаёт просыпаться в ледяном удушливом поту. И, самое дерьмовое, — кошмар один и тот же. Просто будто с разных сторон. Парень каждый раз там будто в подвешенном состоянии. И всегда есть эта костлявая хрень. Иногда дичь с пастью-лепестками одна. Чаще же их там своры, стаи — Билли снятся серые дороги, чёрное небо, вечная пыль и орды этих непонятных псов. Он невольно задумывается, вспоминая очертания твари-в-холодильнике, её позвонки, рёбра, пальцы, кожу, снова залипает минут на десять, снова вздрагивает от голосов однокурсников, гогочущих где-то у входа в школу. Харгроув ерошит непослушные светлые кудри, жмурясь, откидывает голову, легонько ударяясь затылком о холодную стену, и тяжело выдыхает облако белого пара. Харгроув хотел бы выловить Харрингтона, ибо тот был более менее вменяемым и мог бы объяснить, какого, собственно, хрена тут происходит. Но, — вот незадача! — бывший Король вторую неделю отлёживается дома. И если честно это даже в какой-то мере льстит Билли. Он давненько не отправлял никого в нокаут на столь длительное время. А тут… Харгроув снова злится, прицыкивая на себя. Он ненавидит чувствовать себя полным неудачником. Билли понимает, что крупно проебался. Много где по жизни, конечно, он не отрицает. Но он давненько так не сожалел о содеянном. Года три, или четыре — уже не помнит. Подвели блядские привычки выёбывать мозги другим, когда их смачно выебли тебе. Привычки, видимо, семейные. И в тот раз Билли бы просто снова немного покричал, побесился, поугражал Макс и успокоился бы под утро. Но — нет. Вместо Макс, на которую он руку не поднимал никогда, вылез красавчик Стиви, что по неясным причинам прятал рыжую засранку в грëбанном дурдоме Байерсов. И тормоза Билли слетели нахуй. И всё. Билли последние дней пять мечется — от этого мерзкого чувства вины, что он раньше брезгливо запихивал поглубже в подсознание; от нарастающих, нагнетающих и до крика реалистичных кошмаров про спёртый воздух и серый мир; от того, что ощущает себя последним лузером и от сучьей подготовки к Зимнему балу… И кому сдался этот бал? Младшеклашкам и, возможно, некоторым девчонкам, для самоутверждения. Билли никогда не воспринимал эти школьные мероприятия, танцы и балы, предпочитая какую-нибудь особо-алкогольную тусу в ближайшем баре или у однокурсника. Скорее всего и в этот раз либо зависнет у кого, либо свалит из города, потратив баксов двадцать на выпивку и бензин для Любимицы. Хотя, учитывая больную голову и расшатанные нервы… Билли бы предпочёл второй вариант — свалить из города на ночь и нажраться в одно горло. И тише, и спокойнее, и будет время спланировать дальнейшие действия (в каждодневной суматохе Билли на это конкретно так подзабил). Да. Да, так Билли и сделает.

***

Он конкретный такой дурак, раз думал, что сможет отвертеться. После короткого выкрика Билли, его отец замирает и неторопливо поворачивает голову, слегка приподняв брови. Нил смотрит на него неверяще, взглядом своим примораживает к дощатому полу; смотрит, как на отродье, как на последнюю дрянь и возмущение внутри парня тухнет, как дешёвая догоревшая спичка. Билли инстинктивно вытягивается в струнку и затыкается, нервно сжимая кулаки. Где-то на фоне мелькает мысль, что ни Макс, ни Сьюзен дома нет и под челюстью пережимает. Если отец решит пустить в ход свой гнев, то не будет нежничать. И его не остановит никто. — Что-что? Нил наклоняет голову в бок, совсем чуть-чуть. Простой жест, который заставляет младшего Харгроува нелепо сглотнуть и резко втянуть воздух носом. Нил сужает тёмные глаза, пока уголок его губ криво тянется вверх. Он делает два грохочущих медленных шага, останавливаясь носом к носу Билли. — Мне послышалось это, сын? Надеюсь, что да. Ты, — Выделяя интонацией, подминая напором и угрожающей аурой, Нил вдавливает указательный палец в грудную клетку Билли, — Отвезёшь свою сестру, — Снова выделение, снова увесистый толчок, — На Зимний бал. Нил отстраняется. Губы его всё ещё кривят, когда он выплёвывает коронное: — Понял меня? Интонации наигранно нежные, слова обманчиво простые. Но понимание того, что будет за неповиновение, сокрушает едва ли не как умелый удар под дых. Язык сухой. Глотка тоже. — Да… Выходит слишком хрипло и Билли, поняв свою осечку, нервно прикусывает внутреннюю сторону щеки. Нил усмехается, опуская голову и качая ей из стороны в сторону. Тут же резко вскидывается и смотрит глазами, в которых каплями распускается та самая ярость, те самые гнев и презрение, приевшееся разочарование, что его сын такая тряпка… Говорит громче, чётче, подавляет своими словами: — Не слышу. — Да, сэр. Парня потряхивает, но слова он чеканит как надо. Как приучили. А взгляд у него — пустой и даже обречённый. Билли думает лишь о том, когда это кончится. Нил цыкает себе под нос, напоследок ещё раз взглянув на сына, как на какую-то дешёвку-шлюху, разворачивается по-солдатски и показательно-громко вышагивает на кухню, стуча каблуками своих старых, но дорогих туфель. Билли выдыхает тихо. С него воздух выходит, как с воздушного шарика, пока сам он заметно сдувается. Сдувается до момента, пока не начинает плавиться от захлёстывающих приливными волнами кипучих эмоций — внутри бурлит желание что-нибудь разбить или кого-нибудь сломать. Сжатые кулаки трещат суставами, натянутая кожа на них белеет цветом сахара, пока неприятные, колючие красные пятна ползут по шее Билли, по его лицу и плечам. Блядский Хокинс. Блядский бал.

***

Билли не собирался морозить яйца, по крайней мере не на парковке перед школой. На бал он сам не пойдёт из принципа, тратить бенз на прогрев Малышки как-то не камильфо. Вот и сидит, кукует, выкуривая очередную сигарету — зубы отстукивают неровный ритм, прокусывая горьковатый фильтр почти насквозь, табачный дым теплом заполняет лёгкие и выдыхать его не хочется от силы совсем. Ветер из приоткрытого окна забирается за шиворот и Билли хмурится, ворчит, блякает себе под нос, кутаясь в не особо тёплую куртку, скрещивает недовольно руки на груди, нахохливается, пока коленки и бёдра аж покалывает от холода. Билли откидывается на спинку родного кресла, сползает ниже и ниже, пока поясницу не начинает ломить от неудобного положения, подпаленная сигарета повисает на нижней губе. Харгроув снова немного не здесь. Абстрагируется почти автоматом, как только вспоминает недавний кошмар, который немного отличался от остальных. В нём был голос. Голос. Он смеялся. Рокотал. Скрежетал. Пробивал насквозь и находил везде. И эти псы, эти твари его слушали. Кричали, визжали и преследовали. И догоняли. Билли тогда проснулся в полнейшем ужасе и не мог ни пошевелиться, ни закричать. Дышал загнанно, тяжело и его колотило, как в горячке. Он отошёл от сонного паралича только минут через пятнадцать, а окончательно успокоился только под горячим душем через полчаса. Для Билли сон этот был слишком реальным и уснуть снова он смог только под самое утро, за час до будильника. И в этом мятежном коротком сне уже не было голоса. Были только вездесущие шавки. Билли судорожно выдыхает горячий воздух через нос и серые клубки дыма спешно просачиваются сквозь щель на улицу. Лобовое стекло подзамёрзло, за ним — противно сверкают фонари и ко входу подъезжает чья-то пафосная багровая БМВ. Билли щурится, всматриваясь в тёмные силуэты в пресловутой мажористой бэхе и немного тормозит. Две атас-причёски. И ладно, Стива он уже узнал, но вот вторую кучерявую морду он как-то не воспринял. Дошло до него лишь спустя минут пять, когда кучерявый выпархнул из машины, сверкая туповатой улыбкой, и утопал в сторону главного входа. Стив же лишь протяжно выдохнул, как мамаша, гордая за своего сынка, развернулся и, прикрыв глаза, полностью откинулся на сидение. И вот так и сидит. Уже минуты три. Билли немного нервозно втягивает холодный воздух через нос — Харрингтон кажется здоровым, смазливое личико его уже успело зажить. Он выглядит уставшим и немного взволнованным, неряшливым. Ему идёт тёмно-бардовый. Билли настолько внимательно всматривается в его силуэт, в его профиль сквозь обледенелое стекло своей Камаро, что замечает даже то, как трепещут ресницы Стива. Как он сглатывает, непроизвольно приподнимая подбородок. Как прикусывает нижнюю губу, вновь распахивая глаза; как привычным движением зачёсывает свои шикарные (да, Билли это признаёт) чуть растрепавшиеся волосы; как начинает нелепо вертеться, ища что-то в бардачке, а потом — на заднем сидении. Билли дёргается, постыдно вздрагивает, когда они пересекаются взглядами. Стив залипает секунды на две, смотря прямо ему в глаза. Билли подмечает небольшой тёмный росчерк фингала у переносицы. Стив хмурится, Билли видит, как двигается его рот в пресловутом «тц». Харрингтон смаргивает, выгибается назад и дальше шарится, пока не вытаскивает чёрную тёплую крутку. Билли следит за ним безотрывно. Как животное на охоте. Билли видит оголившийся из-за положения плоский живот с соблазнительной полоской тёмных волосков, уходящих под чёрный кожаный ремень, закусывает сигарету неосознанно чуть сильнее и та, под напором, разламывается и падает ему прямо на бёдра. Билли тут же вздёргивается, вскидывает руки и рвано, спешно выскакивает из машины, пытаясь стряхнуть со штанин пепельные разводы. Хрен пойми почему грудная клетка ходит ходуном, а под ней, внутри, разливается что-то стыдливо-кипящее. Что-то, что начинает планомерно плавить внутренние органы, превращая их в однородную кашу, в вязкий и топкий кисель. — Блять, какого хуя… Любимые джинсы, сука… Матерится, как последняя тварь. На джинсах остаётся небольшой чёрный след, а остатки сигареты Харгроув с чувством вдавливает носком ботинка в холодную землю. Сплёвывает зажёванным кусочком фильтра, заводится, как всегда, с пол-оборота, сглатывая чувство стыда и успешно заменяя привычной злостью, механически проводит языком по губам, поднимает острый взгляд на чужую тачку, чтобы выкрикнуть что-нибудь в сторону уезжающего Харрингтона, но тут же осекается, прикусывая язык. Стив не уезжает. Стив вылез из пафосной тачки и идёт прямиком к нему. — Хэй, Харгроув. Останавливается перед Билли, на расстоянии метра. Губы осторожно поддёрнуты слабой полуулыбкой, а сам он скептично мажет взглядом вниз-вверх, приподнимая в карикатурном недоумении брови. — Хэй, Харрингтон. Какими судьбами? Решил всё же заявиться на этот дерьмовый бал? Билли будто просыпается. Рот сам собой натягивается в скотинистом оскале, котелок в груди нагревается на раз-два, кровь начинает быстрее бежать по венам и Билли снова чувствует знакомый азарт, предвкушение и родную ярость, — всё то, что испытывает лишь тогда, когда дело касается Харрингтона. Билли, на удивление, снова чувствует себя живым. Стив хмыкает, отвечая уже более уверенно, улыбкой подражая самому Билли: — Ты не замёрз? Или дуракам мороз не страшен? Глаза оленьи горят чем-то сучьим, игривым и дерзким. Будто не было избиения, расквашенной моськи и угроз. Билли поражён, ибо Стив в кои-то веке ответил на его подначку, и Харгроуву, блин, это нравится. Очень даже. Внутри шевелится что-то аморфное и едкое, тёплое, чему новый секс-символ Хокинса названия давать совсем не хочет. — Я слишком горячий, меня здешний климат не берёт. Харгроув откровенно лукавит — зубы сжимает до боли, лишь бы не выдать их дурное постукивание. Харрингтон лишь фыркает и мотает головой, откидывая патлы назад. Достаёт полупустую пачку сигарет из кармана куртки и, вытянув губами одну, предлагает взять и Билли. Тот в ответ не сдерживает туповатый неверящий смешок и смотрит на Стива, как на последнего психа в этом сраном городском дурдоме. Мол, парниша, а ты не забыл, что тебя недавно конкретно так уработали? Стив ждёт. Стоит с абсолютно отсутсвующим видом, будто предлагает сигаретку вовсе не Харгроуву, а какому-нибудь закодычному другу, будто это обычное дело. Билли фыркает. От абсурда ситуации он бы заржал, но драгоценное тепло на смех тратить неохота. Билли вытягивает сигарету посеревшими от холода пальцами. И, возможно, Билли не чувствует сейчас себя таким уж охуенно-пиздливым неудачником.