Бутылки и банки

Утро через неделю после того дрянного зимнего бала порадовало новостями: диктор на радио вещал с местной станции про найденное тело какого-то старика на въезде в город. Растерзали волки, которых отродясь тут не водилось — ворчит старина Эрл, хозяин мастерской по ремонту машин, где Билли остановился для плановой проверки своей любимой Детки. Последнее время она как-то подозрительно гремит когда заводится (что не удивительно, после того, что поведал Стив о ночи, когда Харгроув раскрасил его глазки), а Билли не любит подозрительных звуков, так что… Всё весьма логично. Эрл размахивает ключом в руках, морщит старую рожу и хрипло побуркивает себе под нос, пока Билли кутается в парку и грызёт в нетерпении губы: курить хочется неимоверно, но сигареты кончились ранним утром, после очередного кошмара, подъема в судорогах и попытки дойти до ванной не перебудив весь дом. Билли надеялся, что после того, как он узнает что-то, что хотя б частично объяснит происходящий вокруг мордоворот, ему станет спокойнее. Перестанут сниться дрянные сны, перестанут чесаться кулаки, перестанет дёргаться глаз… Неа. Нет. Нихренашеньки. Взять ту же мелкую стерву. После расставления точек, Максин смотрит на него койотом, не знает, можно ли верить ему. Когда он довозит еë до школы, она выскакивает резво, диковато, бегает глазами по парковке. А потом находит Стива, что в компании ботанов: он кивает ей и виновато улыбается. Билли бесит, что Макс после этого расслабляет плечи и облегченно выдыхает. Но ему самому легче, что позже мелкая стерва рассказывает некоторые мутные детали, которые заставляли Билла переживать за свою (не)сестру. День за днём всё должно было становиться проще. Должно было. Но вот проходит неделя и новости по радио… Заставляют Билли нервно сглотнуть. Волки. Харгроув чешет щëку, брови сводит к переносице. Стив сказал, что всë, аншлаг, уродливых псов быть более не должно. Но почему-то… Интуиция говорит обратное. Эрл рядом роняет банку с резиновыми прокладками, матюкается по провинциальному — а Билли от этого вздрагивает, как пугливая сучка. И злится из-за такой своей реакции. Всë. Заебало. — Старик, что в итоге? Сколько баксов, сколько времени займёт? Билли старается приглушить злость, но внутренний моторчик унять тяжеловато — слова вырываются слегка хрипло, почти с наездом. Эрл на это и бровью не ведëт. Чешет гаечным ключем лысину, что-то усердно считая в уме. — Да деталей нужных нет, парень. Я заказывал, завоз через пару дней. А пока — всё не шибко плохо, ездить можно, если не гонять. В четверг заезжай и остатки залатаю. — Спасибо. Билли тянет губы в вежливой улыбке — но хочет обматерить этого деда от усов до гребанной мастерки. «Не гонять», блять. Замечательно. Великолепные выходные.

***

      — … И потом, представляешь, они заявляют мне, что приручили эту тварюку и назвали Дартом. Я таких смешанных ощущений не испытывал… Да никогда до этого, если честно. Стив заливисто хохочет, откидываясь на капот своей Малышки. С вечера, когда Билли поймал его за шкирку и заставил рассказать обо всём (о большей части), что происходит в этом захолустном городке, прошла неделя. И у них завелась привычка каждый вечер выезжать туда где потише, чтоб Стив мог рассказать и пояснить ещё многие невнятные моменты. Если первая такая… беседа? была весьма неловкой и на трезвую голову, то далее они согласованно закупали пиво и ехали на карьер. И сколько бы Билли не ворчал на здешние холода, каждый раз соглашался посидеть именно снаружи, а не в салоне авто. Странная щекотка в носу и под языком не давала покоя, а подъебки рвались изо рта сами собой. Самое удивительное, что Харрингтон не обижался, не бычился, а подстебывал в ответ и это было по-своему приятно. К такому стилю общения он привык. Он скучал. В Эл-Эй только так и общался, а здесь, в Хокинсе, все какие-то слишком ранимые. — Я в шоке, что никто из них до сих пор не потерял руку или ногу. — А то. Я прекрасно выполняю роль няньки для этих ботанов. Стив горделиво вздернул голову. Его глаза так и лучились самодовольством, приподнятые брови и уголки губ застыли в смешливом выражении. Такой Стив… Его снова хотелось поддразнить «Королём», если честно. Он выглядел сейчас уж очень… По-королевски? Билли хмыкнул мыслям и тут же рассмеялся уже вслух. Ледяным воздухом дышалось легко, но зубы постукивали. — Передай ещё банку, Красавчик. Харгроув подмахивает кистью, а Стив, довольный такой реакцией на его титул «прекрасной няньки для чокнутых детишек», достаёт из ящика очередную банку пива, пару раз подкидывает еë в руке (из вредности), и кидает едва не в лицо Билли. Тот ловит. И взгляд с вызовом на глубине этой тягучей темноты тоже ловит. И сам чувствует привычный азарт внутри. — До сих пор не понимаю, почему зовёшь меня так. Стив всё ещё улыбается, а глаза его примагничиваются к глади озера. Билли хочет снова подстебнуть, мол, «если хочешь, могу звать Принцессой», но залипает. На точеный профиль, на ресницы, на отсветы в волосах, на влажные губы и мутноватый, немного мёртвый взор. Рука непроизвольно дёргается, соскальзывает, дергая за колечко банки с избыточной силой. Пиво шипит, вспенивается, банка рвётся: — Блять!.. Билли режет пальцы о неровную кромку. Шипит, соскакивая с капота на ноги, банка летит куда-то в кусты. Билли кроет тихим матом свои замашки залипать невовремя, пережимая ладонь. Стив рядом вскакивает следом: на вид трезвее некуда, весь хмель выветрился по щелчку. — Боже, Билли… — Завали! — Я сейчас. И Стив, промельтешив всего секунды две, спешит к багажнику. — Ты чего это? — Аптечка. У меня есть, секунду. — Хах, и правда нянька. — Завали. Билли больно, но он научился терпеть. Кровь струйкой капает на холодную промерзшую землю, изо рта вырываются большие клубки белëсого пара, что вьётся причудливо в свете фар Бэхи и Камаро. Стив шуршит барахлом на фоне, тихо что-то бормоча. Где-то за краем обрыва гудит ветер, щебечут волны. Почти ночь — небо темно-синее, Билли не помнит, какой был закат. Билли ловит себя на мысли, что вот он, дзен. Потом вспоминает, что хотел спросить у Стива, точно ли уродцев-псов больше нет. А потом уродец-пëс, с хлюпающим визгом ломая ветви и молодые деревья, влетает ему в живот. Он не успевает даже ругнуться, лишь рвано вдыхает. У него перед глазами проносится тот самый вечер: Его снова тошнит. Он отчётливо вспоминает за доли секунды жилистую выгнутую шею, голову-пасть с пятью челюстями-лепестками, своры мелких крючкообразных зубов, болезненно выступающие позвонки и широкие рёбра, тошнотворно-серую кожу, тонкие острые полупальцы на жилистых лапах. Пока падает под весом этой туши, вспоминает, как брызнула чёрная ледяная кровь ему на щеку, когда он бил-бил-бил отломанным карнизом эту визжащую дрянь. Он врезается спиной в землю, пёс на нëм хлещет слюной, когтями сцарапывая парку, норовя вгрызться по самое небалуй, а внутри Билли кричит что-то дикое, первобытное. Он жмёт к себе раненную руку, кривит лицо в яростном оскале и бьёт тварь тяжёлым берцем куда-то в область грудины с такой силой, что слышится треск. Били не думает. Он сейчас как зверь на инстинктах — он резко выворачивается и подбирается, отскакивает назад, не рискуя сводить глаз с этой уродливой псины — та высоко трещит, кашляет и капает густой жижей на землю. Повернув пасть с лепестками в его сторону, она распахивает свой цветок и будто бы восторженно пищит, вновь срываясь в сторону Билли. И он почти готов снова принять удар, как перед ним всполохом мелькает чёрная шевелюра. Хрясь! Бейсбольный замах, точный удар. Стиву надо было не на баскетбол идти — с такой силой въебать по агрессивной твари, что у неё чуть не оторвалась еë мерзкая башка… И тут заслуга не только в гвоздях на бите. Тут что-то иное. Готовность драться за жизнь. Готовность за жизнь убивать. Они замерли. Стоят, дышат рвано, тяжело. Где-то за обрывом гудит ветер, щебечут волны. Стив оборачивается к Билли и смотрит обеспокоенно. На его лице чёрная мерзкая кровь, но ему всё равно. — Ты как, цел? Билли молчит. Сердце колотится заполошно, его нутро горит от ужаса. Но он смотрит на Стива. На такого, живого Стива. Не может не смотреть. — Чëрт возьми… Хоппер не обрадуется. Стив произносит это с иронией, пытается легонько улыбнуться, привычно отшутиться. А Билли может в ответ лишь истерично хихикнуть. Это, черт тебя дери, не понравится никому, Стив Харрингтон. На фоне однако мелькает предательская мысль: «Я буду рад любому пиздецу, если он позволит видеть тебя таким».