Мой глупый и смешной редактор

— Ты хотел поговорить, — напоминает женщина, суетясь на кухне и накрывая на стол. — Да. Этот разговор… Не знаю, как точно объяснить, однако мне нужно у тебя кое-что узнать. — Эльдарчик, я внимательно тебя слушаю. — В твоей жизни когда-нибудь было такое, что всё, казалось бы, идёт по плану, внутри абсолютная заполненность, ничего не беспокоит, кроме решаемых мелочей, и вдруг появляется человек, из-за которого не снаружи, а внутри что-то щёлкает. Казалось бы, он безразличен, но между вами начинается немая игра. Каждый из вас играет по своим правилам, игра набирает обороты, а ощущение безразличия, как бы этого не хотелось, уходит. И появляется интерес. Глупый, детский и какой-то очень нежный. Я не знаю, как описать это точнее, наверное, зря учился столько времени, но всё же… Так вот, этот интерес тоже начинает меняться, вы постоянно вместе, узнаете друг друга ближе, он перерастает в более глубокое чувство, я думаю, ты понимаешь, о чём я. Но оно считается запретным, это табу. Потому что в этой игре непонятно, под каким углом её ведёт человек. Так же как и не понятно, соигрок он или оппонент. А самое главное, что не один из вас не делает финального шага. А этот шаг мог бы изменить очень многое, но страшно. Страшно оступиться и упасть, ломая всё, что кое-как, сквозь игру строилось до этого… — женщина смотрела на сына абсолютно другим, спокойным и более холодным взглядом. Она чувствовала, что он говорит образно, потому что не может прямо. — Эльдар, не виляй. Скажи прямо, ты же знаешь, что я пойму, — она попыталась найти какой-то отголосок понимания, доверия, теплоты в глазах сына, но Эл посмотрел на неё очень странным взглядом. — Что? Что я должен сказать тебе? Мам, я не хочу расстраивать тебя тем, что ты можешь сейчас услышать. Ты растила меня не таким, и пусть в этом нет ничего криминального, тебе не понравится, мам… Мне просто нужен совет… — но женщина замолчала в ответ.

***

— Даня, ещё одна бутылка вина тебя не спасёт. — Тогда что-нибудь покрепче возьму.       Лиза и Даня сидели в гостиной рыжего. Свет был приглушён, Ракета посапывал около Поперечного, а девушка томно вздыхала — Может, уже расскажешь? — Мне определённо нужно выговориться, да. Недавно в моей жизни появился маленький такой аспект. Абсолютно новый. У него даже имя есть. И, как ты помнишь, он неимоверно бесил меня, по нашей войне можно книгу писать, — Даня усмехнулся. — Но у каждой этакой сказки есть счастливый конец, в идеале, конечно, должно быть так, но такой перспективы не наблюдается. — Почему? Вы же подружились. — Это всё меньше и меньше походит на дружбу, Лиз… Я начал проводить с ним больше времени, чем с Ракетой. Шутка для начальства о наших якобы отношениях затянулась. Мой день начинается с него, проходит с ним и заканчивается тоже им. Я не усну, пока не буду убеждён в том, что этот еблан спит, а не шатается где-то. Не успокоюсь, пока не узнаю, что после работы он дома. А когда этот дебил заболел… Мне было больно смотреть на эту усталую от температуры мордашку. Я держал его за руку какое-то время, мне пришлось опустошить половину бара, чтоб уснуть. Я боялся. Впервые за долгое время помимо Ракеты, тебя и тётушки, которую я не так уж и часто вижу, человек стал мне важен. Я, сам того не понимая, привязался. Просто взял и привязался. И я не знаю зачем… — А он что? Хотя ты же даже не спрашивал, я права? — Как и всегда, Лиз. А что я должен спросить? Эй, Эл, а ты случайно не гей? А то я решил в голубизну податься, го со мной? — Не утрируй. — Я говорю как есть. Он же пошлёт меня, я уверен…

***

— Знаешь, сынок… — она вдруг снова заговорила, и голос её даже не дрогнул. -Этот мир абсолютно несправедлив. Что бы не случилось, в обществе найдётся тот, кто осудит тебя, но какая разница? Ты имеешь право на счастье, и плевать должно быть, что скажут другие. Если ты любишь этого человека, то скажи ему об этом. Он должен знать, какой бы ни была его реакция. И что бы не случилось после, я поддержу тебя. Ведь ты мой ребёнок, и нет на свете никого дороже, чем ты. Главное для начала признайся самому себе, с самим собой тоже нужно быть честным, — она взяла сына за руку и наконец глаза его наполнились теплотой, они заискрились и ожили.

***

— Не узнаю тебя, Дань. Ты всегда был решительным похуистом, а сейчас ты боишься, что он откажет тебе? Как человек, смотрящий на тебя с неописуемой нежностью и теплом ежедневно, может тебе отказать? Ты боишься не его отказа, ты боишься признаться самому себе в своих чувствах, но это нужно сделать, это главное.       И словно так было задумано, в один момент молодые люди подняли взгляд на своих собеседниц. В груди что-то щёлкнуло, всё вокруг пропало, рассеялось, и только мечтательный образ друг друга появился перед глазами. — Я люблю его, — прозвучало из двух уст в унисон.       Маме Эльдара было достаточно этой фразы, чтобы понять то, о чём говорил сын, а Елизавете, чтобы понять всю серьёзность чувств Поперечного…