Выпускайте клоунов.

Клоуны плачут, с улыбкой харкая кровью. Расстроенная музыка подталкивает разбитые тела двигаться. Скажи ему, кто твой друг, и вы не узнаете, кто из вас двоих — выдуманный. Власти готовят новую постановку, главная роль достается не людям — дуракам. Включается закадровый смех в голове, который Артур слышит громче своего. — Это фарс, — срывается с разбитых губ. Театрально вскинутая голова вытягивается в сторону улыбки, словно щеку поддел рыболовный крючок. Словно ножом растянули углы рта. Пап, за что же ты так? Две фигуры за одним и тем же столом в — мертвецкой — столовой Аркхэма раскинулись на стульях. Одна — изящно мягкий металл, другая — капающий парафин. Напротив друг друга, и оба воняют чем-то ржавым, тухлым. Наручники принимают форму шрамов на запястьях. — Это трагикомедия, — парирует Флек, задерганный приступом смеха. Устал. — Тогда почему ты не смеешься? — мутные, когда-то светлые, кудри визави закрывают глаза. Он рвется вперед, облизывая губы: дурная привычка, чтобы увлажнить сухие от краски уста. Или ощутить кровь. Артур выпучивает глаза то ли от удивления, то ли от спазмов в горле — собственные руки сжимают его докрасна. Неумелый ребенок все еще пытается дергать за ниточки, и зеленые глаза мужчины наливаются взрослой, черной, кровью. Такие же темные, как у — собеседника — Джокера рядом. Синяки под глазами, на шее, спине. Пап, что же, блять, с тобой не так? Пап?! — Ты не поймешь. — Ведь смех — это крик о помощи, искаженный собственным лицом и голосом, замаскированный под превосходство над проблемой. — Я — единственный, кто тебя понимает, Карнавал. Артуру еще только предстоит осознать, насколько велико влияние заключенных на внешний мир и их тонкое знание наружности. Безумие в карих глазах мигает, словно при пожаре. Флек сгорает изнутри, откашливаясь, чтобы снова переродиться во славу идеи. — И я предлагаю провернуть фокус с исчезновением карандашей. Непреодолимая дилемма стоит перед вами, когда два существа делят одно имя. Ситуация усложняется, когда они и образами столь схожи. Тогда необходимо разобраться, насколько глубоко уходят различия: на глубину ножа в чужом горле или пули в ноге министра? Флек имеет право носить звание Джокера Готэма, потому что «Артур Флек» скончался где-то на сцене, в вагоне изуродованного поезда. А его компаньон, не раскрывающий — забывший? не имеющий? — имени, Джокером является по специфике юмора. Ему театр чужд, ему близка сатира насилия и преступности. Первый находит публику в оном. Желанную. Сумасшедшую. Но Этот Джокер не скрывает за маской труп, дряблое тело, он — есть эта маска. — Фокусы — это твоя фишка? — неловкие смешки становятся уместнее, когда на тебе грим. Кровь на красном костюме темнеет, чтобы выделиться. Артур блистает, чтобы выделиться. В его руках чужие (дорогущие) часы, под ногой — парочка тел (дешёвка), в голове — (бесценный) хаос, ищущий выход через порядок. Власти в панике теряют управление, ниточки — путаются. — В них есть неожиданность: неожиданность иллюзии и ее разгадки. От сложного к простому. — От динамита к миниатюрному ножу? — Карнавал кивает в сторону оружия, покоящегося в руках напарника и иронично скалится. Эта эмоция не нарисована, а вырезана на лице Флека словно ногтем по мылу. — От неудачного комика к отчаянному острецу? — В этом тоже есть неожиданность! — наигранно дуется бывший клоун. Он почти женственно переступает мертвяков навстречу визави в фиолетовом костюме на зелёный жилет. И где твое чувство стиля, детка? — Все, что нас не убивает, делает нас странее, в этом неожиданности нет, — вывернув карманы мертвых наизнанку, мужчина со шрамами на щеках набивает деньгами свои штаны. И после встаёт спиной к собеседнику, напарнику и просто соучастнику побега из Аркхэма. Можно ли вообще считать, что сбегаешь из Аркхэма, если знаешь его, как свои пять пальцев? — Но ты мне все равно нравишься, Карнавал. Артур делает реверанс и плывет следом, рассекая воздух смущёнными и неправильными пируэтами. Когда же (слезы) дождь портит грим, улыбка сминает засохшую краску или кетчуп бургера превращает белизну кожи в розовую муть, то тогда самое время нанести новый макияж. Власти к тому моменту растеряют все ниточки, постановка сорвётся, но жизнь в гримёрке неустанно продолжается, как заевшая пластинка. — Задай себе вопрос: чьими руками ты рисуешь себе лицо, своими или моими? — Теми, что аплодируют сейчас. Слышишь? Ты слышишь овации? О, эта публика любит нас! — Тебя. — Шутка — дерьмо. И комнату расстреливает шквал смеха. Занавес.