Выпускайте клоунов.

И покинул последний зевака представление. Титры покапали под органную музыку со рта Артура кровавыми дорожками. Дорожка в Рай устлана болью и горечью. Но у Артура нет проводника, он отбился от группы. Отбился от правил, от рук, которые, слабые, сгибаясь под весом, дрожат лихорадочно. Зубы мужчины воспевают Сатану маршем, но в голове едкое, гневное пульсирует: «Марш, застрели уебков! Марш, забей до смерти!». Но силы смывает дождь. Справедливость в Готэме будет воспета зашитыми ртами без зубов. Флек уверен, шум в ушах — ода обиженных в подворотнях. Шум не города, нет, целой эпохи. Шум не сердца, нет, целой толпы ценителей убийственного юмора. Тук-тук-тук. Стучат зубы, шипят легкие. Флек падает навзничь, расправив руки. Бог не хочет, чтобы он был счастлив. Бог хочет, чтобы он был сильным. По кистям течет грешная кровь, след от ботинка придает ладоням особую форму. Сколько стоит любовь? Артур чувствует отвращение и тошноту. Нищету. И тогда дождь заливает его глаза золотом. Фонари только включили. Грудь сокращается словно под током, а после замирает тишью: слезы сливаются с ливнем. Агрессия покинула его тело первой, последней держится малая тоска под штормом безразличия: может, все-таки, хоть кто-то? Хоть кто-то его шутку оценит…? И тогда на лоб Флека падает золотая монетка. Фонари перекрывает фигура. Артур ощущает чьи-то туфли по разные стороны головы. Немая пауза рвет пространство, как мокрую бумагу. — А мама говорила, что мне придется много работать ради жалкого гроша, — голос Флека переливается чуть жалобным звоном колокольчика; различить в нем смех практически невозможно. Боль в пояснице притуплена перегруженным мозгом. Стоп-кран. Стоп, блять. — Не придется, мам… Монетка попадает в слабые пальцы. — Здрасте, — фигура лезет лицом к лицу, волосы щекочут щеки шутника. Щелкает барабан револьвера в чужой руке, оставляя вдоль переносицы холодный след металла. Голос оказывается удивительного ритма, совпадающего с собственным. — Вы вашу обронили безделицу. Черные разводы вокруг глаз, обрамляя щеки, затекают за шиворот чужой серо-голубо-зелено-грязно-темной рубашки. Чернота ползет прямиком из глазниц, белки налиты тяжелой тьмой. Капелька ее стачивает скулу Артура, просачивается под кожу. Он видит перед собой одного из последователей восстания «клоунов» Готэма. Не поставить ли здесь вопросительный знак? Но человек, кажется, не узнает Флека. Не знает. Не притворяется, что смотрит сквозь него. Даже напротив, видит — насквозь. — Так вот, кто в Готэме устроил хаос, — задумчивое хрипение, возможно, адресовано не Флеку. Он ведь тут даже ни при чем! Почти. Но все внутренности — на допросе, экзамене, осмотре для купли-продажи. Без «как будто». Какой-то собачий выдох озвучен одобрительным смешком. Что-то в этом человеке есть собачье, и Артуру предстоит в этом минутой позже убедиться: неустанно язык смачивает якобы сухие красные губы. — В этом нет моей вины! Я… Дуло револьвера сильнее давит на кожу, подбираясь ко рту. — Скажи еще, что тебя вынудили. Тогда… Получается… То бишь!.. — в ушах Артура, кажется, ожил серпентарий или мотор старого школьного автобуса, — мне твоим кошмаром быть? Болезненная слабость от новой дозы адреналина дробит кости, сжимает мышцы. Он не готов сопротивляться новому напору, но пуля в лоб от своих — почему ты считаешь их своими, дружок? — рождает еще ступень негодования. Несправедливо? Несправедливо! Он свою роль пока не доиграл. Хотя кончить сейчас — так весело. Так весело, так громко, так красиво. Лицо Артура заливает вода и чужая краска. — А казалось, что Хаос здесь я, — дуло опасно касается языка, и руки Флека впиваются в чужой рукав. — Тш-ш-ш! Тише-тише-тише! Остынь. Жить-то тебе зачем? Я тебя отлично знаю, я тебя искал. У меня план есть: я… — Не хочешь жить, — Флек, дрожа, сопротивляется напору и гадкому вкусу пороха. Темнота в глазах расширяется, являя легких белок. Но мужчина не сконфужен, он лишь осматривается впереди себя, чтобы скрыть или раздражение от чужой глупости, или недовольство от того, что речь прервали. Вроде бы никто выпада не слышал. — Скажем так, — наседает тот, — это социальный эксперимент. Сколько психов нужно, чтобы открыть и вырвать глаза властям? — Сначала дай мне рассказать шутку, прошу, — скороговоркой моля, вглядываясь в бездну, Артур заставляет мужчину чаще облизывать губы. Скулы сводит. Бездна лица не меняет, но герой трагикомедии знает: он на прослушивании. — Тук-тук, — начинает и продолжает самостоятельно: — Кто там? — Туз в рукаве! — и, выхватив чужой нож под рубашкой, вгоняет его в бедро мужчины. Артур вскакивает, словно ужаленный, пытается не подскользнуться и устраивает в дрожащих руках револьвер. Прицелиться — никак. Безумные глаза заливает вода, и краска чужая щипет, растекаясь по лицу. Покалеченное тело скрипит, дрожит, но в сломанном качается ритме. Так весело, так громко, так красиво было бы умереть сейчас, но у визави осталась последняя партия: — Я — Хаос. Посмотри, что я создал! Но, главное, что еще такое Хаос? Это страх, и, Господь, посмотри, что я создал в твоей голове! — заливается смехом. — Мне тебя незачем убивать, мы же дополняем друг друга! Посмотри! Посмотри, что же… ты сделал. Оружие в руках Флека безвольно падает, в ушах зудит ужасная музыка, которая вещает ему: взорвешься. Но Джокер умело переставляет провода, чтобы Артур жил в этом напряжении постоянно. На краю. На лезвии ножа. Краска на лице Флека так же в подтеках, как у Джокера. Маска на лице Флека такая же страшная, как у Джокера: искажена улыбкой. Кровь говорящего растекается по земле. — Так сколько же психов нужно Готэму?