Съешь и подавись

Пока ты продолжаешь ритмично опустошать принесённую тебе бутылку, Китай в своей спокойной, статной манере расположился в кресле напротив. Оперев голову об руку, он с лёгким прищуром следит за каждым твоим движением. Выжидает, оценивает. Это по-своему жутко. Чтобы он не зазнавался, дерзко показываешь ему зубы. То, что это животный жест, тебя мало волнует. То, чем вы тут будете заниматься, едва ли можно назвать человечным. Китай ухмыляется и скалится в ответ. — На вкус твоя водка просто отвратительна, — заявляешь ты, когда твои щёки уже красны от выпитого. — У России и то лучше. Когда придёт мой черед, то я принесу наше вино. Или коньяк, раз на то пошло. Не всё же тебе эту бурду пить. — Ты так уверен, что мы когда-нибудь поменяемся ролями? — Китай вопросительно приподнимает бровь. Кажется, подобная мысль звучит для него слишком нелепо. Возможно, будь ты в более трезвом состоянии, то предусмотрительно промолчал, чтобы не провоцировать. Но в твоей крови сейчас алкоголя больше, чем побывало за весь прошедший год. — Ну, история не раз показывала, что сегодняшние победители — это завтрашние проигравшие, — ты продолжаешь уверенно смотреть в глаза собеседника. — Это угроза? — по-детски невинно интересуется Китай, всё ещё не меняясь в лице. И это так тебя бесит. Аж до скрежета. — Кто знает, кто знает, — бормочешь себе под нос. — Я бы назвал это предостережением. Китай задумчиво молчит, пока ты опустошаешь бутыль уже на три четвёртых. Он негромко вздыхает, качает головой и встаёт со своего места. Два шага — и он оказывается около тебя, чтобы одним аккуратным движением забрать бутылку из твоих рук. Ты возмущённо мычишь. Китай покачивает остатки на дне прежде, чем закинуть голову и припасть губами к горлышку. Один-два глотка и бутылка пуста. — Тебе-то зачем? — с обидой в голосе возмущаешься ты, так как уже ожидал, что выпьешь всё без остатка. — Для смелости, — Китай негромко причмокивает и закатывает опустошенную тару куда-то под стол. — Да и тебе уже хватит. Меры явно не знаешь. — Имею право. Тебе снова жарко. Тело горячо, а голова удивительно пуста. Распахиваешь свой пиджак, ослабляешь и кидаешь куда-то в сторону галстук. От узкой, прилипающей к коже одежды очень хочется избавиться. Но твои пальцы непривычно толстые и неповоротливые, а пуговицы на рубашке такие маленькие, скользкие и неприятно впиваются под ногти. Китай всё это время стоит рядом, наблюдая за твоими неуклюжими попытками. Не выдержав, он встаёт перед тобой на одно колено, чтобы уже самому с удивительной простотой освободить каждую из пуговиц. Молча наблюдаешь за ним, облокотившись на подушку. За тем, как он спокоен. За тем, как он сдержан. За легким румянцем, что пробивается на его щеках. За чёрными волосами, что собраны в аккуратный хвост шелковой красной лентой. Полностью расстегнув рубашку, Китай тянет тебя за собой, заставляя встать. Неуклюже поднимаешься, едва не упав. Устоять помогают вовремя подхватившие чужие руки. Твои ноги слабы, руки тяжелы. Размашистыми движениями с помощью того же Китая снимаешь верх и скидываешь всё куда-то на пол. Освобождаешь крылья. Почувствовав долгожданную свободу, полностью раскрываешь их и делаешь несколько полных взмахов. Кажется, случайно скидываешь что-то на пол и задеваешь люстру. Плевать. Неожиданно чувствуешь прикосновение прохладных ладоней к своему телу. Пальцы Китая оставляют дорожку мурашек на твоём животе, груди, плечах. Жёлтые глаза осматривают каждый сантиметр твоего обнажённого торса. Тебе не нравится эта наигранная нежность и столь хозяйское поведение. Охота оттолкнуть в сторону, оставив синяки. Вместо этого дёргаешься в сторону ты сам, отбивая его руки от себя. — Что ты делаешь? — возмущаешься ты, делая шаг назад. Снова неудачно. Из-за подкашивающихся ног едва не падаешь. Перед глазами всё плывет. Китай этим и пользуется. Неожиданный рывок с его стороны и ты чувствуешь, как тебя куда-то резко дёргают. Секунда, две и Китай в кресле, а ты на его коленях. Он нежно гладит тебя по бокам, перебирает перья у самых лопаток, едва надавливает на позвонки. Лёгким движением Китай притягивает тебя к себе ещё ближе, укладывая свою голову тебе на плечо. Щекочет своим дыханием твоё ухо и шею. Что он делает. Что он делает! Что ты делаешь?! Это совершенно выбивает тебя из колеи. Ты шипишь от смущения и непонимания, каким-то образом путаясь в своих собственных руках. Сердце бешено стучит в груди и ухает куда-то в живот. Пытаешься уйти в сторону, но оказываешься прижатым лбом к его груди. Он выше тебя. Он продолжает ласкать твоё тело, не обращая внимание на твои неуклюжие попытки отстраниться. В твоей голове бардак. Пытаешься соединить все точки, привести мысли в порядок, понять, зачем и почему он это делает, но ты всё ещё так пьян, тело расслаблено, а его пальцы, поглаживания, дыхание так отвлекают. Разве это то, чем вы должны заниматься? Разве эта какая-то часть традиции, о которой ты не знаешь? Китай нежно целует тебя в шею, в челюсть, после в угол рта. Ты застываешь, как олень в свете автомобильных фар. Перестаёшь шевелиться. Мысли, наконец-то, соединяются в логическую цепочку. Осознание холодной водой вымывает алкогольную дымку из твоей головы. — Знаешь, некоторые страны, чтобы облегчить весь стресс при передачи, упиваются жаром алкоголя. Другие же упиваются жаром друг друга, — Китай шепчет тебе на самое ухо, посылая стаю мурашек. Его голос игривый, как вино, и сладкий, как мёд. — Думаю, нам с тобой это не помешает. Давай немного поиграем. Это поможет тебе расслабиться, когда мы достигнем кульминации. С тебя хватит. Резко разводишь крылья в стороны, отбрасывая руки Китая прочь. Хватаешь его за плечи и что есть силы придавливаешь к спинке кресла, перед этим, пользуясь эффектом неожиданности, несколько раз встряхнув. Китай теряется, явно не готовый к подобному, чем ты и пользуешься, полностью лишая его возможности двигаться. Угрожающе расправляешь крылья, используя их, как дополнительный вес. Упираешься коленом ему в живот, и в железной хватке сжимаешь его запястья. Возможно, если бы Китай захотел, то смог бы вырваться из твоего захвата. Не без борьбы, синяков и нескольких выбитых зубов, конечно. Но вместо этого он покорно ждёт, с широко раскрытыми глазами и всё той не сходящей улыбкой, зачарованно наблюдая за тобой снизу вверх. Свет, что проходит через твоё золотое оперение, призрачным ореолом струится между вами. — Не смей, — едва ли не рычишь ему в лицо, так как вы почти что соприкасаетесь носами. — Ага, удумал споить меня, а потом в постель затащить? Ещё чего. Кто бы там из твоих предков, родственников, чем бы не занимался, мы с тобой никакую кровавую оргию устраивать не будем. Если тебя это не устраивает, вали ко всем чертям на все четыре стороны! Я потом с радостью понаблюдаю, как тебя будет ломать и корёжить из-за того, что моя земля не признаёт тебя, как владельца. Китай молчит, выслушивая твою тираду, даже не пытаясь отвести взгляд или отстраниться. Когда ты закончил, он пожимает плечами и кивает головой. — Как пожелаешь. — Я бы пожелал вообще не видеть твоё лицо, — бросаешь ему напоследок, прежде чем, наконец-то, выпустить его из захвата. Китай потирает свои запястья, на которых потом вполне могут появиться синяки. Ты же всё ещё держишь свои крылья расправленными, как беркут, не желающий сдавать позиции и готовый к повторному броску. Ногу с живота Китая всё же убираешь. Сложив руки в замок, выжидающе наблюдаешь, пытаясь незаметно привести в порядок своё дыхание и хоть как-то отвлечься от неисчезающего ощущения чужого поглаживания и губ у себя на шее. Под твоим пристальным взглядом Китай медленно вытягивает свою руку и дотрагивается до правого крыла, обводя контуры больших маховых перьев. Пока приводишь свои мысли в порядок, ты позволяешь ему это делать. Как бы не поменялась перестановка сил на это короткое мгновение, Китай всё ещё хищник, а ты всё ещё жертва. Он всё ещё с лёгкостью может отыграться за все твои выходки на тебе и твоём теле. Возможно, тебе не стоило сопротивляться, но лишь от одной этой мысли становится дурно. Мерзко. Ты сыт по горло этим самоуверенным коммунистическим придурком. То, что ты теряешь земли — уже унизительно, ещё и падать под него и его детские прихоти ты не собираешься. — Кажется, я решил, какую часть тебя хочу забрать, — Неожиданно подаёт голос Китай. Его слова возвращают тебя в реальность. — Да неужели. Наконец-то, — едва ли с облегчением бормочешь ты, скептически хмыкая. То, откуда забирать плоть, тоже всегда выбирал новый владелец. Здесь у тебя было мало вольностей, лишь безмолвное подчинение. — А вот без всего вот этого вот домогательства никак нельзя было? — Без этого мне бы пришлось выбирать намного дольше. Тебе снова хочется ему врезать. Ты сдерживаешься. Не нужно превращать вашу «встречу» в цирк, только из-за того, что алкоголь ослабил все твои барьеры и ограничители, а Китай ведёт себя, как провокационная тварь. Ты сделаешь это в следующий раз, когда он потребует от тебя земли. Пусть наслаждается вкусом собственной крови и разбитых зубов. — Кстати, ты хочешь, чтобы мы сделали это здесь в кресле и в этом положении, или предпочтёшь диван? — продолжая ритмично водить пальцами по твоим перьям, спрашивает Китай. Каким-то образом ему одновременно удаётся сочетать вежливый тон и двойной, столь неприкрытый подтекст. Это бесит. — Как вариант есть ещё стол, пол, подоконник… — Ой, да замолчи ты, — шипишь на него и со всей силой дергаешь крылом, чтобы откинуть его ладонь прочь. Закрываешь глаза, чтобы не видеть его ухмыляющуюся морду и спокойно подумать. — Кровать. Тут же есть кровать? — Конечно. — Тогда там. Мы сделаем это там.

***

Кровать оказывается двухместной, массивной, забитой множеством подушек, и красной. От количества красного в этом месте тебя начинает мутить. Хотя мелькает мысль, что твоя кровь на такой постели будет не так и заметна. Едва успеваешь сделать хоть что-то, прежде чем тебя подталкивают вперёд. Мгновение свободного падения и ты уже тонешь в шёлковом одеяле и обступающих тебя, словно зефир, пуховых подушках. Так мягко, так приятно пахнет свежестью и так забавно щекочет лицо, что ты даже на секунду забываешься, думая о том, как же классно было бы здесь уснуть. Длиться это ровно до того момента, как ты снова чувствуешь прикосновение Китая. Он взбирается на кровать и садится тебе ровно на поясницу, вжимая тебя в матрас. Коммунист на удивление легкий, так что лишние килограммы сверху едва ли доставляют дискомфорт. Поворачиваешь голову, чтобы взглянуть назад. Сразу замечаешь, что в спальне стало намного темнее — почти полумрак. Он убавил свет. Тот же свет, что идёт из гостиной, грубо вырезает силуэт Китая, склонившегося над тобой несдвигаемой тенью. Два сверкающих жёлтых глаза — единственное, что выделяется на скрытом чернотой лице. Вы, наконец-то, здесь. Не выдерживаешь и отворачиваешься. Притягиваешь к себе одну из самых больших подушек, чтобы уткнуться в неё лицом. Чтобы не видеть, не оборачиваешься. Пух и ткань должны помочь заглушить твои крики. Будет, за что хвататься, тянуть, не отпускать. Подушка так заманчиво пахнет клубникой. Впервые за вечер чувствуешь себя одиноким. Китай снова медлит. Снова ритуально водит руками по твоей спине. Лопаткам. Проходит по выпирающим отросткам позвоночника. Давит на трапециевидную мышцу. Поднимается к шее. Это так похоже на сюрреалистичный массаж. Так легко представить, ведь пальцы у Китая тонкие, женственные. Ты бы отдал сейчас всё, чтобы на тебе так же сидела прекрасная девушка, помогающая тебе расслабиться после тяжёлого рабочего дня. Мечты и грёзы — всё ложь. Почему он не торопиться? Почему медлит? Пытается тебя успокоить? Отвлечь? Снова играет с тобой и твоим телом? Не играйте с едой, дети. Ешьте, пока не остыло. Наконец-то, пальцы Китая перестают рисовать узоры на твоей спине. Останавливаются выше левой лопатки, там, где соединяются суставы, и бледные, маленькие перья выглядывают из-под кожи. Основание крыла. Место, где заканчивается твоя человеческая часть и начинается другая, животная. Там мышцы хорошо развиты, сочные, приспособленные для широких размахов и поднятия веса больше собственного тела. Хороший выбор. Слышишь шуршание одеял. Чувствуешь, как Китай двигается. Изменяет позицию. Громко сглатываешь, когда он прижимается к твоему плечу. Опаляет горячим дыханием выбранное место. Без какого-либо сопротивления отводит крыло в сторону. Перебирает перья, как мех у встревоженной кошки. Всё внутри тебя в ожидании замирает. Натягивается, как струна, готовая разорваться при малейшем давлении. В горле пересыхает. Дыхание спирает. Воздух — острый песок, что царапает трахею. Ты так сильно пытаешься успокоиться, собраться, что не сразу замечаешь. Китай дрожит. Дрожь ли предвкушения? Нет… Решаешь взглянуть на него. Он напряжен. Капли пота стекают по его лбу. Брови сведены к переносице. Челюсть сжата до набухших мышц. Он всё ещё упирается лбом тебе в плечо и отводит взгляд, лишь бы не смотреть тебе в глаза. — Я… — Ты впервые, как вы зашли в эту комнату, слышишь голос Китая. Осиплый. Тихий. — Я обещаю сделать это как можно быстрее. Эти слова — последнее предупреждение. Единственный сигнал. Это больно. Это чертовски больно. Независимо от того, сколько алкоголя ты выпил, зубы Китая прорывают кожу, подобно тупому ржавому ножу. Грубо, точно. Дёргаешься, ведомый базовым инстинктом — уйти, убежать. Китай же так предусмотрительно сжимает твои руки, прижимает ногами дёргающиеся в спазме крылья, наваливается со всей силой, вдавливая тебя в кровать. Ранее ты думал, что с лёгкостью сможешь вырваться. Теперь же ты способен не более чем дрожать, жалобно сжимаясь и скуля от накатывающей боли. Клыки, наконец-то, проходят подкожную клетчатку, неаккуратно разрывают мышечные волокна, отделяя плоть от плоти. Слой от слоя. Отчаянно всхлипываешь, прикусывая подушку, чтобы не откусить собственный язык. Челюсти сводит от боли. Слёзы текут по щекам, впитываясь в ткань и оставаясь незамеченными. Кровь нескончаемыми ручьями омывает твои плечи, спину, пачкает волосы. Её много. Её чертовски много. Ты так хочешь, чтобы это закончилось. Китай издаёт странный гортанный звук, громко давиться. Пытаясь удержать одно из твоих крыльев на месте, сжимает его до хруста, вцепляясь в перья, как в гриву дурного жеребца. Ты едва ли это замечаешь. Зато ты чувствуешь, как он, наконец-то, полностью смыкает свои челюсти. Тогда же давление в месте укуса усиливается. В то же мгновение Китай со всей силой отдёргивает голову в сторону. Разносится мерзкий, влажный хлопок. Ты кричишь, давясь собственными слюнями и нахлынувшим облегчением, что рвалось наружу из твоего горла с глухим свистом. Китай сидит неподвижно, глубоко и натужно дыша. Глаза закрыты, голова опущена. В его зубах его заслуженное право на его новые земли, вместе с куском мяса и сгустками крови, что забивали горло и обволакивали язык. Комнату наполняет усиливающийся стон раненного животного, который так скоро превращается в приглушённый смех. Под твой натужный хохот, что режет слух и нервы, Китай, не задумываясь, не жуя, проглатывает. Смех же очень скоро сходит на прерывистые всхлипы. Рану жжёт так, словно туда плеснули концентрированной кислоты. До лопающихся красных пузырей и тёмной твёрдой корочки. Кровь, как ни странно, больше не течёт, застыв одной вязкой массой. Кажется, она везде. На тебе, под тобой, на шее, в волосах, плечах. Едва всхлипнув, пытаешься хоть как-то стереть собственную кровь, что так неаккуратно добралась до уголка твоего рта. Каждое движение словно скованно незримой тяжестью. Даже дышать приходится через силу. Ты так устал. Не хочется ни говорить, ни думать. Даже мысли словно налиты свинцом и теперь, забив собой голову, тянули её вниз. Ты сыграл свою роль и теперь заслуживал хотя бы жалкие минуты покоя и отдыха. Китай слезает с твоей спины. Присев рядом, он долгое время просто молчит. Наблюдает за тем, как периодически через твое тело проходит рваная дрожь, словно запоздалая реакция организма на пережитый стресс. Как и опускается, и поднимается твоя грудная клетка, как напрягаются твои мышцы, как вздрагивают распластанные по кровати крылья. Кровь со своих губ Китай стирает воротом рубашки. Его взгляд останавливается на зияющей ране, что похожа на красный провал. Сказать было нечего. Вы не более, чем деловые партнеры, сделавшие то, что было необходимо для каждой из сторон. Не нужны ни извинения, ни проклятья. Не теперь. Если честно, то ты ждал, что Китай в таком же молчании просто встанет и уйдёт. Ведь, сделал дело — гуляй смело… Вместо этого он успокаивающе перебирает твои волосы. Ты не собака, которую нужно погладить за хорошее поведение. Ты бы огрызнулся, но даже это простое действие выше твоих сил. Поэтому смиренно принимаешь чужую ласку. Как ни странно, от этого действительно становится спокойней. Боль помаленьку сходит на нет, оставляя после себя холодное, тупое онемение. Сознание незаметно погружается в заманчивую дрёму. Темнота приветливо укрывает тебя в своих объятиях. Китай смирно ждёт, когда твоё дыхание выровняться и станет медленным, глубоким. Только после, тяжело вздохнув, он встаёт с кровати. Кровать — ритуальное ложе после кровавого подношения. Китай пытается игнорировать, как в жалких рвотных позывах сжимается его желудок и ту противную горечь, что появляется на корне языка. Пытается выкинуть те кровавые образы и мысли своего деяния, что водоворотом крутились, уходили и возвращались. Избавиться от чувства мягкой кожи и грубых колющих перьев по пальцами. От воспоминания о том, как дрожало под ним живое тело и как мягко и нежно рвалась живая плоть. О крови, что в одно мгновение фонтаном наполнила его рот солёным, попало в нос, заполнило горло. Китай хочет как можно скорее вымыть лицо, глаза, тело. И особенно рот. Как жаль, что нельзя тут же промыть желудок.

***

Через омывающий поток сновидений ты ощущаешь, как кто-то приподнимает тебя с уже полюбившейся подушки и заставляет двигаться. Тормошит, трогает, зачем-то поднимает руки, поворачивает. Ты то на короткий миг засыпаешь, то снова просыпаешься, чтобы ощутить прикосновение чего-то мягко, влажного и теплого. Даже не пытаясь открыть налитые свинцом веки, ты вяло отмахиваешься и бормочешь себе под нос неразборчивые фразы. Голос из яви смеётся, ласково произносит твоё имя тоном, с которым обычно обращаются к беспомощным детям. В данный момент голос полностью прав. В какой-то момент тебя всё же оставляют в покое и укладывают обратно на нагретое место. Секунда и ты снова окунаешься в водоворот из рваных снов, нечётких образов и густой тьмы. В этом хаосе ты можешь только беспомощно барахтаться, увязая лишь глубже. Где-то на четвёртом круге блуждания в своём собственном сознании тебя неожиданно выбрасывает в реальность. Реальность, в которой из приоткрытых штор лучи солнца игрались зайчиками на твоём лице. Хмуришься и тут же трёшь заспанные, слипшиеся глаза, прогоняя последние следы сна. Каждое движение даётся непривычно трудно, словно собственное тело и вовсе не хочет слушаться. Когда ты пытаешься подняться, неаккуратно дёргая крылом и закинув руку, чтобы скинуть одеяло, резкий приступ боли железным копьём пронизывает тело где-то в районе спины и заставляет упасть обратно. С болью возвращается и полноценная цепь воспоминаний о пережитом этой ночью. Злости или ярости нет. Сожалений и грусти после тоже как-то не предвидится. Мысли о потерянных землях воспринимаются спокойно. Равнодушно. Словно думаешь о чём-то чужом, далёком и больше тебя не касающемся. А ведь вчера ты почти что целый день терял голову, впадал в депрессию, был готов и вовсе вцепиться в Китай только при одном упоминании. Как странно. Видимо, вместе с землёй Китай забрал и твоё беспокойство о ней. Единственное, что всё ещё вызывала странное зудящее раздражение, это воспоминание о вчерашнем домогательстве. Как жаль, что алкоголь не стёр это из твоей памяти. Снова приподнимаешься, в этот раз как можно более медленно и аккуратно. Как и ожидалось, на кровати пусто, в спальне тоже, да и из гостиной никаких посторонних звуков не доносилось. Значит, Китай действительно ушёл. Ну, у него, в отличии от тебя, теперь дел по горло. Землю новую обустраивать, людей завозить, инфраструктуру налаживать. Когда через кряхтение принимаешь сидячее положение, замечаешь сразу несколько вещей. Первое. Твоя спина была аккуратно перевязана косым ходом бинтов, что образовывали тугой жгут, захватывающий грудную клетку. Второе. Постель, что ранее была ярко-красной и вообще должна быть испачкана в разводах крови, теперь белоснежно белая и идеально чистая. Да и на тебе, на удивление, не было ни одного красного следа. Чист настолько, что и догадаться нельзя, что совсем недавно ты едва ли не купался в собственной крови. Третье. Рядом с кроватью стоял небольшой стульчик с подносом поверх. В нём тарелка с кашей, пара вафель и большая кружка с то ли чаем, то ли кофе. По-видимому, завтраком в постель после тяжёлой ночи Китай решил тебя не обделять. Ты пытаешься не улыбаться от этих абсурдных мыслей. Выходит плохо. Быстро приняв бодрящий душ так, чтобы не намочить бинты, расправляешься с завтраком. Он оказывается на удивление не плох, но ты искренне сомневаешься, что готовкой занимался непосредственно сам Китай. Тут для этого должна быть собственная кухня. Когда ты уже допиваешь кружку с кофе, развалившись в зале на диване и слушая утренние новости, откуда-то доносится рингтон твоего телефона. Ты находишь его на полу под столом вместе со смятым пиджаком и рубашкой. Даже не вглядываясь в экран, отвечаешь. — Алло? — Боже мой, Казахстан, наконец-то, — это Алан. — Уже раз пятый звоню, а ты всё не берёшь. Неужели ночь была настолько жаркой, что ты даже встать не мог? Всё в порядке? Что же имеет в виду Алан под «жаркая ночь», догадаться не сложно, но и обижаться на его догадки глупо. Ведь, чем ещё могут заниматься две взрослые независимые страны всю ночь, запирающиеся друг с другом в одной комнате? Уж точно не в монополию играть. — Ох, прости. Просто измотался и проспал без задних ног, — говоришь без подробностей и как можно более сухо. Пусть думает, что думает. — Со мной всё в порядке. Дозавтракаю и собираюсь отсюда. — Рад это слышать. Так как, сам свои ходом или тебя подобрать? Напоминание Алана о твоём плане развеяться высоко в небе заставляет поморщиться. После того, как ты, наконец-то, слез с кровати, новые приступы боли тебя больше не беспокоили. Поджимаешь крылья и для пробы двигаешь каждым из суставов. Тупое онемение расходится в мышцах спины, а левое крыло периодически клинет и ноет. Китай своим выбором места испортил тебе всю малину. Лучше теперь не рисковать аварийным приземлением, да и нужно дать месту укуса зажить как можно быстрее. Дня два-три ты можешь и потерпеть. — Вызови машину, пожалуйста. Сегодня я, пожалуй, придержусь наземного курса. — Как скажешь. Будем на месте через минут пятнадцать. Не опаздывай, — сразу после Алан кладёт трубку. Перед выходом проверяешь в зеркале бинты на месте укуса на наличие крови. Всё чисто, а каждый бинт наложен просто до абсурда идеально и ровно. То, что Китай разбирался в медицине, сомнений не было. Зато ты замечаешь, что твои крылья — это полный бардак. Растрёпанные, взъерошенные, а несколько больших маховых перьев и вовсе смяты в одну неразборчивую кучу. Ты искренне надеешься, чтобы они не были сломаны или выдернуты. Когда уже собираешься выходить, замечаешь кое-что. К двери прицеплен маленький белый конвертик. Подхватываешь его и открываешь одной рукой. Внутри текст на казахском языке — как мило — и фотография. Та самая, где ты выдавливаешь из себя улыбку, а Китай так непринуждённо пристроился рядом. Этот коммунист просто неисправим, а ты не знаешь, как реагировать. Это издёвка? Странный способ загладить вину за принесённые неудобства? Боже, порой ты не понимаешь этого узкоглазого лиса. Закатываешь глаза, но фотографию оставляешь, убрав в грудной карман пиджака. После принимаешься за текст. — Первые несколько ночей рана будет ныть и тянуть. Не смертельно, но нормально спать не даст. Оставил у тебя в кармане таблетки. Быстро снимут дискомфорт без всяких побочных. Кратко, быстро. Не убавить, не добавить. Таблетки действительно были на месте. Тут же решаешь после закупить ещё несколько упаковок. Никогда нельзя быть уверенным насчёт будущего. Понадобятся ли они снова тебе, или когда-нибудь уже ты так же, как Китай, будешь предлагать их кому-то другому. Тебе не нравится ни один из вариантов.