Сборник Noblesse

Союз, лаборатории, Кромбель, намеком М-21/Франкенштейн - Выгибаешься как шлюха… Он слышит эти слова четко, словно наяву. И словно вновь чувствует это каждым позвонком, натянутыми мышцам, пылающими нервами – это дикое, животное, неконтролируемое состояние. Движение чужих пальцев. Спазмы выламывающие, тянущие, заставляющие изгибаться, скручиваться, застывать напряженной пылающей дугой на железной кушетке. Стыд… - И стонешь тоже как шлюха… Ядовитый, ненавистный голос. Ядовитые, ненавистные слова. Против которых нечего возразить. Да. Стонет. Да, всхлипывает, умоляет, шепчет… Потому что не получается по-другому. Словно проклятый музыкант-виртуоз из хорошо знакомого инструмента эта тварь отточенными движениями всегда заставляет эти мерзкие звуки прорваться наружу. Сквозь сцепленные зубы, несмотря на прикушенный до крови язык. М-21 стонет и сгорает от стыда. - Слишком сладко, - отмечает рядом Кромбель, покачивая головой. – Мне кажется, тебе следовало бы родиться девочкой. С этой смазливой мордашкой и гибким телом. Он тянется в сторону, на мгновение уходя из поля зрения. Когда он возвращается в фокус, в руке его поблескивает сталь. - Как думаешь, - задумчиво крутит он в пальцах скальпель, безжалостно бьющий яркими бликами по измученным глазам при каждом повороте. – Может нам стоит исправить эту оплошность? Ведь мы же тут стараемся сделать тебя лучше. Совершеннее… М-21 молчит. Лишь жадно глотает воздух, пока тело снова слушается его, и изо всех сил старается не всхлипывать при этом. Смысл сказанного доходит очень медленно, когда Кромбель проводит по его животу холодным металлом, ниже, и еще ниже. Но почему-то не острием – плашмя. И на удивление, Двадцать первому как-то и не страшно даже. - Хотя, зачем? – возражает Кромбель сам себе. – И так неплохо, да? И М-21 из последних сил зажмуривается и прикусывает губу, потому что знает, что за этим последует. Руки рвутся из креплений, спина напрягается, выгнувшись дугой. Он мотает головой, еще кое-как сдерживая рвущийся крик, чувствует, как в стороны летят капли. Лицо мокрое. Слезы, проклятые слезы катятся сами собой, и их не сдержишь, как не старайся. Слюна. Пот. Кровь. Двадцать первому кажется, что у него и волосы насквозь пропитаны этим отвратительным коктейлем. Снова накатывает стыд. На какое же дерьмо он сейчас, наверное, похож. Хотя нет. На настоящее дерьмо он становится похож после. Когда все прекращается, он еще жив. И тело жалобно дрожит. Даже не дрожит – трясется. И это тоже не поддается контролю. Его колотит, будто от холода, хотя металл под спиной кажется раскаленным. Кромбель вытирает ему лицо мокрой салфеткой и М-21 как сука тянется вслед этому прохладному прикосновению, изворачивается так и этак, умоляя дать еще немного прохлады, тычется в этот жалкий кусок ткани запаленными потрескавшимися губам, подставляет пылающий лоб, горло, щеки. Странно, но красного на ткани не так уж и много. А казалось, что кровавая роса должна была покрывать все лицо и тело, словно каждая пора плачет кровью от боли. - Стоит только кончить, и ты становишься таким ласковым, - Кромбель посмеивается, убирает с его лица противно налипшие волосы и М-21 готов целовать и лизать эти руки уже просто за прикосновения, не несущие боли… И за это стыдно сильнее всего. И, кажется, этот непереносимый стыд причиняет даже больше страданий, чем все мучения на лабораторном столе. Это уже позже, много позже, когда Кромбелю, видимо, наскучило забавляться лично и Двадцать первого вместе с другими испытуемыми передали под опеку специальной медицинской группы, только тогда он научился орать в голос, сыпля проклятиями и матом, пока язык еще слушается и позволяет выговаривать слова. Научился вырывать руки из петель, пусть и ценой содранной до кости плоти. И щелкать зубами на любую ладонь, что потянется к нему по завершению эксперимента. А за то время, что М-21 учился этому, стыд за эти свои паскудные жалкие унизительные срывы настолько глубоко вгрызся в его кости, врос под кожу, что, кажется пропитал насквозь все его существо и жизнь. Франкенштейн никогда не причинял ему боли при обследованиях и, латая его после стычек, всегда заботился о подходящей для организма полуоборотня анестезии. Но М-21 все равно раз за разом уклоняется от успокаивающих прикосновений, упорно перехватывает полотенце из протянутой к нему руки. Слишком ярко он представляет себе, как мог бы ткнуться губами в центр этой сильной мягкой ладони и заученном когда-то страдающим телом жесте раболепной благодарности. И М-21 старается создать вокруг себя вакуум, сделать себя недосягаемым для простого тепла человеческого касания. И с противной дрожью внутри все ждет, что когда-нибудь разобьется о его отстранение эта странная забота, и тянуться к нему с полотенцем рано или поздно перестанут. Он ждет этого дня и одновременно боится того, что он наступит. И за это тоже становится стыдно. Но Франкенштейн почему-то все не перестает.