Сборник Noblesse

Франкенштейна по-особенному возбуждают старики Он любит их. Любит так, как любить не сможет никто другой... Любит их сморщенную, иссохшую, тонкую, словно пергамент, кожу, покрытую старческими желтыми и коричневыми пятнами. Их спины со стершимися от возраста позвонками. Любит искривленные старостью суставы, трясущиеся головы на вытянутых черепашьих шеях, подслеповатые глаза. Он готов часами рассматривать эти изуродованные и перекроенные временем живые и дышащие человеческие останки. Готов трепетно, словно струны, перебирать пальцами и рассматривать их волосы, такие разные: тонкие, мягкие, как пух, жидкие, жесткие, поседевшие до абсолютной белизны, отдающие горчичной желтизной, сохранившие немного пигмента и напоминающие сигаретный пепел. Слушать их голоса: дребезжащие, квакающие, булькающие, сипящие, или оставшиеся чистыми до самого финала — как любопытно природа и время играют с голосовыми связками. Он безропотно соглашается омывать их: тощих, жирных, с длинными пустыми грудями, и сморщенными потемневшими яичками. То, что некогда работало на создание жизни, теперь жизнью было высосано досуха. Вид этих бесполезных и жалких фрагментов плоти, пригодных теперь лишь для пира могильных червей, заставляет его собственный член наливаться приятной тяжестью, заставляет радоваться тому, насколько полны сил его собственные мышцы. Он с заботой утирает текущую по дряблому подбородку слюну, не гнушается подставить горшок под немощную старческую задницу — их беспомощность в таких бытовых мелочах вызывает трепет. Он до одури любит их совершенно особенный запах, одинаковый и на дряхлых аристократах благородной Англии, и на старушке-кошатнице из России, и на бездомном старике в американской подворотне. Независимо от цвета кожи и расы, от достатка, образования и происхождения — этот запах на всех одинаков. Запах увядания, тлена и скорой кончины. Он нежно и искренне любит эти обломки человеческих существ. Для него они, словно соляные наросты глубоких пещер, — образец кропотливой и трудоемкой работы. Всех их — творения природы, результат чуда зачатия — неумолимое время приняло в свои объятия розовощекими младенцами и лелеяло, ласкало, лепило великими руками, изменяя день за днем, год за годом, не останавливая свой труд ни на секунду, чтобы потом передать в руки смерти преображенными, неузнаваемыми. Он любит каждого старика и каждую старуху, виденных им за свою жизнь. Любит потому, что они напоминают ему о том, каким он никогда не будет. О том, что он дал пощечину времени и плюнул в лицо природе. Как знать, возможно, через пару-другую веков Франкенштейн даже найдет способ нагнуть саму смерть.